come up for air / глотнуть воздуха

      Реджина находит Генри в старом деревянном замке. Это было первое, что пришло ей на ум, ведь сколько бы времени ни прошло, есть вещи, которые не меняются.       Прежде чем выйти из машины, она звонит Эмме:       — Я нашла его. Всё в порядке.       — Господи… Уф, — выдыхает та. — Где вы? Может, мне приехать и, не знаю, поговорить с ним? Может…       — Эмма, — перебивает Реджина. — Мне кажется, будет лучше, если я поговорю с Генри первой.       — Но… — в голосе Эммы слышны твёрдые нотки. — Я должна всё исправить. Мне надо поговорить с ним.       Реджина поднимает глаза на замок и видит, что Генри стоит, перевесившись через деревянные перила, и наблюдает за её машиной.       — Я понимаю, Эмма, — медленно проговаривает она. — И ты всё сделаешь. Но прямо сейчас Генри нуждается в личном пространстве.       — От меня, — бормочет Эмма, да с такой самоуничижительной интонацией, что тошно делается.       — Это временно, — вздыхает Реджина. — Мне пора. Я позвоню, когда мы приедем домой.       — Ладно.       Реджина потирает виски и, оставив сотовый в машине, отправляется за сыном. Тот молча наблюдает за ней, а потом, оставив немного места для неё, снова садится.       Реджина ничего не говорит. Просто, устроившись рядышком, украдкой рассматривает его тесно сжатые челюсти и суженные глаза. В своём стремлении поскорее отыскать сына она напрочь забыла о перчатках, и теперь холод пробирается под кожу к самым костям. Её начинает бить мелкая дрожь, и Генри, словно почувствовав это, поворачивает к ней голову.       — Ма позвонила тебе, — утвердительно говорит он.       — Что тебе сказать… она беспокоилась, — пожала плечами Реджина. — Ты обычно не споришь с ней, а сегодня вообще сбежал.       — Да… — тихо отвечает он. Отводит глаза и спрашивает: — Она злится?       — Она… растеряна, — признаёт Реджина. — И, честно говоря, я тоже. Что происходит, Генри? Ты на неё давно дуешься, но ничего нам не рассказываешь.       — Я подслушал ваш разговор тем вечером, — выпаливает Генри на одном дыхании. Его прекрасные глаза блестят. — Я слышал, как ты говорила ей о том, что сделал с тобой Крюк.       — О… — Реджина моргает, борясь с подступающими слезами, и не сводит взгляда со своего сына, своего маленького принца, дрожащего от ярости и страха за неё. — О, милый. Я не знала. Ты не должен был ничего слышать.       — Знаю! — Генри отодвигается от неё. — Но, мама, он сделал тебе больно. Я не могу притворяться, будто ничего не произошло.       — Это не твоё бремя, — Реджина хочет обнять сына, но понимает, что не стоит торопиться, и просто складывает руки на коленях.       Генри всё ещё отгораживается от неё. Плечи опущены, а взгляд направлен куда-то сквозь деревянную стену замка.       — А Эмма? Разве она не должна что-нибудь сделать?       Реджина глубоко вдыхает, выдыхает и говорит:       — А что она может сделать? Здесь ничего нельзя сделать, Генри.       Она смотрит на его сжатые кулаки. Иногда у неё на душе становится тревожно, ведь сын слишком быстро растёт. С самого детства он постоянно сталкивается с жестокой взрослой жизнью, и это несмотря на постоянные попытки оградить его от бесконечного дерьма. Они с Эммой сошлись во мнении, что надо бороться «ради блага Генри», ради всего того, чего они были лишены, но что обязательно должно присутствовать в жизни их общего сына. И всё напрасно…       А потом Генри придвигается, кладёт голову ей на плечо и, накрыв её руки своей ладонью, крепко сжимает заледеневшие пальцы.       Реджина прикрывает глаза и обнимает его одной рукой.       — Будь терпелив, Генри. Ей очень нелегко.       — А ты? — спрашивает он дрожащим голосом. — Разве это справедливо по отношению к тебе?       — Нет, — только при одной мысли о справедливости ей становится горько. — Но это не всегда важно, Генри. Далеко не всегда.       — Тогда что?       Реджина прижимается лбом к его голове.       — Понимание, что ты можешь жить с этим. И я могу… Я вполне могу жить дальше.       Генри не отвечает. Воцаряется тягостное молчание. Может быть, тот факт, что иногда жизнь слишком тяжела, чтобы бороться за справедливость, пока ещё слишком сложен для его понимания, как и то, что не всю боль можно искупить страданиями других?.. Если на то пошло, было бы справедливо лишить жизни Белоснежку взамен на жизнь Дэниеля, а ещё было бы справедливо казнить её, Реджину, за все совершённые преступления. Кровь за кровь. И так до бесконечности.       Ради блага Генри. И, может быть, ради её собственного.       — Ты любишь её, правда? — сын приподнимает голову, чтобы видеть её лицо.       — Конечно, — отвечает Реджина. — Мы подруги, Генри. Я переживаю за неё.       — Нет, — настойчивость в его голосе поражает. — Ты влюблена в неё.       — Это ничего не меняет, — беспомощно отвечает Реджина, неспособная солгать Генри прямо в лицо.       — Но именно поэтому ты на неё не злишься, — пожимает плечами он.       — Нет, Генри, это… разные вещи, — Реджина вздыхает. Проводит большим пальцем по его костяшкам. — Я не имею права вешать на неё ответственность за то, чего она даже не делала. Сложно видеть их вместе, да, но Эмма ничего мне не должна. Не за тот случай.       Генри хмурится.       — А сложно, потому что ты любишь её?       — Отчасти, — тихо отвечает она. — Но тебе не о чем беспокоиться.       — Да, но я беспокоюсь, мама, — Генри улыбается грустной и такой взрослой улыбкой. — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, хочу видеть тебя счастливой.       — Ох, Генри, всё хорошо, — Реджина проглатывает предательский комок. — Я счастлива.       — Хорошо, — кивает сын. Его лицо сохраняет хмурое выражение, и невооружённым глазом видно, что он не до конца ей поверил.       — Хорошо, — эхом отвечает она. А потом слегка сжимает его плечо и поднимается на ноги. — Давай, пошли домой.       И по дороге к машине Генри совсем как в детстве берёт её за руку и крепко сжимает её пальцы в своих.

*****

      Эмма приходит той же ночью, и Реджина, не сказав ни слова, впускает её в особняк.       Эмма снимает сапоги, ставит рядом с дверью и спрашивает:       — Генри спит?       — Он пошёл в кровать, — Реджина проводит её в студию. — Но, может быть, ещё читает. Ты знаешь, каким он бывает.       — Да, знаю, — посмеивается Эмма.       Реджина, подавив желание улыбнуться, садится на один из диванов и похлопывает по месту рядом с собой.       Эмма не сразу, но осторожно присаживается, сложив руки на коленях.       — И… Ты выяснила, что происходит с Генри? — тихо спрашивает она, но при этом не сводит взгляда с пола.       — Да, — мрачно отвечает Реджина. — Он подслушал наш разговор о том, что произошло между мной и Крюком, и расстроился.       — О… — Эмма кивает. И, помолчав, добавляет: — Можно мне поговорить с ним?       — Я… Не думаю, что это хорошая идея, — отвечает Реджина, когда Эмма, вскочив с дивана, решительно смотрит на дверь.       Эмма поворачивается, и Реджина видит, что между её бровями залегла складка.       — Почему нет? Он и мой сын тоже, Реджина, и я не считаю хорошей идеей игнорировать происходящее.       — Генри не хочет с тобой разговаривать, — выпаливает Реджина, полная решимости остановить Эмму, если та ослушается. — Он рассержен и утомлён. Генри нужно немного времени, чтобы переварить всё это, и я не понимаю, зачем вам сейчас ссориться…       — За что он на меня злится? — недоумевает Эмма. — Я ничего не сделала.       — Вообще он злится на Крюка, — Реджина подошла к ней. — Твои «сделала» или «не сделала» здесь ни при чём.       Эмма, склонив голову, исподлобья смотрит на Реджину.       — Нет, я при чём, — её лицо мрачнеет. — Чего он хочет? Чтобы я бросила Киллиана? Да? Проблема не в том, что сделала, а в том — чего не делаю.       — Эмма… — вздыхает Реджина, но та мотает головой и пятится к двери.       — Нет. Я поняла, — Эмма пожимает плечами, вздёргивает подбородок. — И ты чувствуешь то же самое, правда? Ты всё твердишь, что дело не во мне, а на самом деле злишься, что я предпочитаю не тебя, а его.       — Ты не права, — низким голосом говорит Реджина. — Я никогда не просила тебя ничего делать, — она сжимает кулаки. — И я не позволю тебе переложить на меня своё чувство вины.       — Но ты хочешь, чтобы я выбрала тебя? — Эмма дрожит и тянется рукой к ней.       Реджина зажмуривается, выдыхает и, открыв глаза, чётко произносит:       — Нет. Не хочу.       Эмма, кажется, не слышала её слов. Она стоит с протянутой рукой, вся такая открытая и ждущая, но через несколько мгновений сникает и отворачивается к двери.       — Эмма, подожди! — Реджина бросается за ней, хотя понятия не имеет, что теперь говорить и как.       — Мне надо идти, — не оглядываясь, бросает Эмма и резкими быстрыми движениями натягивает сапоги. — Я позвоню позже.       И Реджине не остаётся ничего другого, кроме как просто стоять и беспомощно смотреть, а потом, приблизившись к широко распахнутой двери, проводить Эмму взглядом. Она ещё долго дрожит на пороге, задаваясь вопросом, а не вернётся ли Эмма, чтобы она смогла всё исправить?       Но на улице слишком холодно, да и нельзя ждать вечно.       Реджина захлопывает дверь.