Намордник

У Бэкхёна горят щёки. Так позорно, красно и влажно. Он снова сидит за первым рядом парт, прямо перед читающим лекцию Пак Чанёлем. Он грызёт карандаш, чувствуя, как тёплая слюна стекает по щекам внутрь горла. Облизывает розовый ластик блестящим языком. Чанёль не смотрит на него. Но Бэкхён всё равно не сводит с него взгляда. Улыбка против воли искажает пылающее лицо. Железный ободок ластика царапает щёку изнутри, горький, с привкусом металла. В висках тяжело. В клетчатом пиджаке — ёбаная жара. Бэкхён раскидывает ноги под столешницей парты и, удерживая зубами карандаш во рту, снимает пиджак, сминая его между своей спиной и спинкой стула. Чанёль на секунду косится в его сторону, а потом как ни в чём не бывало продолжает что-то говорить. Он говорит ещё что-то о зачёте, что ещё не успел сказать, о том, как хорошо им придётся подготовиться, написать разбор научных статей по плану. - Сделать это не так просто, как кажется на первый взгляд. Не откладывайте всё на одну ночь, - говорит он, а Бэкхён глухо хмыкает, ведя долгим масленым взглядом по всей его фигуре от лба до лаковых туфель, - материала много, и в него придётся углубиться. У Бэкхёна руки холодно потеют. Он медленно поднимает обслюнявленный карандаш над макушкой, привлекая внимание: - Насколько глубоко? Сидящий, как обычно, рядом Кёнсу пялится на него так, как будто Бэкхён на его глазах уже углубился, блядь. Чанёль смотрит ровно, смотрит долгие несколько секунд, ничего не говоря. Он просто не верит своим ушам. Бэкхён пожирает его взглядом, поджаривает так, что аж в штанах становится тесно. Ах ты маленькая гнида. Чанёль прокашливается, потому что внезапно осознаёт: если он сейчас попробует что-то сказать, голос его подведёт. - Зависит от того, насколько сильно ваше... рвение. Насколько позволит твоя узкая, горячая глотка. Чанёля на секунду ведёт, но он делает вид, что просто отворачивается к доске, чтобы записать дату зачёта. Мол, чтобы все запомнили. Ладони вздрагивают, цифры получаются большими, прямые меловые хвосты - оборванными. Он хочет прислониться лбом к холодной доске. Что же ты творишь, красота ты моя. Что же так всё по пизде пошло после того, как я сделал то, что ты хотел. Он хочет придушить Бэкхёна. Несильно. Чуть-чуть. Сжать руки вокруг упругой шеи, так, чтобы большие пальцы намертво сомкнулись на кадыке. Придавить. И смотреть в бездонные безумные зрачки, съедающие горящую радужку. Смотреть на тонкие умоляюще сведённые брови, на гладкие блестящие испариной веки и щёки. Смотреть и пошло тонуть в этом всём. В аудитории повисает гудящая тишина. Чанёль всё ещё сжимает в пальцах мел. Телефон в кармане издаёт короткую ноту. Чанёль переводит дыхание. Ему всё-таки приходится повернуться к студентам. Чтобы разблокировать телефон, по нему приходится проводить несколько раз. Упрямый тупой экран не слушается вспотевшей руки, только окрашивается в белёсые следы снизу вверх. Когда телефон всё-таки поддаётся, перед Чанёлем выскакивает серый пузырь с сообщением. «Моё рвение безгранично». - Запишите себе маркером дату. Названия статей и авторов я скину старостам на почту, - он сосредоточенно садится за стол, за которым теперь даже сидеть спокойно не получается, не уверенный, что продолжил говорить с того момента, на котором закончил. Нервная рука откладывает ледяной телефон на стопку чьих-то самостоятельных. Гладкое стекло и нержавеющая сталь в мокрых пятнах отпечатков пальцев. Экран снова загорается. «Хоть сейчас». И снова тухнет. - И, старосты. Отметьте отсутствующих. Он встаёт и выходит из аудитории. Хотел выйти без телефона, но в последний момент сунул его в карман. С шеи течёт на позвонки вниз, к пояснице. Он вздрагивает, заходя в белоснежный университетский сортир. До одури хочется прислониться спиной к кафельной стене, но он пока ещё отдаёт себе отчёт, что здесь бывают сотни людей в день. Ну нахер. Телефон снова звенит. Да что ж ты не угомонишься никак. «Я серьёзно», - гласит сообщение и прикреплённая к нему фотография тонкой бэкхёновой руки на собственной клетчатой ширинке. И вот не стесняется же, прямо среди однокурсников, пакость такая. Чанёль усмехается. Снова не отвечает. Подходит к большому зеркалу во всю верхнюю половину стены напротив кабинок. Моет руки. Просто споласкивает. Ненавидит запах дешёвого цветочного мыла. Ненавидит удавку полностью застёгнутой рубашки. Ненавидит тяжесть ниже живота. Ненавидит ходящие ходуном ноги. Ненавидит Бэкхёна, который не понимает, что делает с ним. Или понимает. Тогда ненавидит его вдвойне. В следующем смс всего два слова: «Ты где». Чанёль уже жалеет, что они перешли на ты. Бэкхён пользовался каждой возможностью продемонстрировать это и закрепить. Похерил к чертям его авторитет как старшего, как преподавателя, как мужчину, который в конце концов может скрутить его и надавать по заднице. «Я обязан говорить?» - наконец отвечает он и неподвижно ждёт скорого ответа. И действительно, Бэкхён отвечает через секунд семь. Присылает фотографию аккуратного ровного среднего пальца на высунутом языке. Блядь. Какая же он блядь. Ноготь не видно за верхней губой, фаланги опасно и прозрачно блестят. Чанёль упирает корень языка в мягкое нёбо, чтобы не зарычать. Бэкхён дразнит, Бэкхён изводит, Бэкхён играет, потому что он привык играть. Но Чанёль тоже может включиться. Он открывает камеру. Телефон опасно скользит в ладони. Другой рукой наспех расстёгивает верхние пуговицы идиотской облегающей рубашки и вытаскивает полы из-за толстого кожаного ремня. Кончики пальцев случайно касаются оголённого живота, и его почти подкидывает на месте. Что он делает, что он, нахрен, делает. В голове уже стучит пульс, под веками больно и горячо. Идя на поводу у мимолётного желания коснуться себя ещё, он просовывает три пальца за тот самый ремень. Жёсткая кожа сразу въедается в фаланги и режет, но эта резь отдаётся удовольствием по всему телу. Неосознанно откидывает голову назад, обнажая рельефную длинную шею, до самой груди. Закрывает глаза, потому что хочется. И щёлкает по кнопке громкости сбоку. Со смешком выдыхает в потолок и отправляет фото, даже не глядя на него. Просто фотография в зеркале. И ответ на вопрос Бэкхёна. Он терпеливо ждёт, даже вытаскивает ладонь обратно. Смотрит на своё отражение. На морщину между бровей, на поджатые губы, на дёргающуюся на шее артерию. Буквально через минуту о внешнюю сторону двери ударяется что-то большое. Чанёль поворачивает голову, недоумевая, кто, чёрт его возьми, мог не увидеть надпись «на себя». Бэкхён. Ну конечно. Кто же ещё. Он вваливается растрёпанный и с улыбкой на пол-лица. Приваливается лопатками к двери, о которую только что пизданулся, как придурок, и смотрит, смотрит, смотрит. Чанёль слышит, как сипит его носоглотка. Видит, как сверкают его глаза. Бэкхён налетает на него ураганом, дёргает за волосы на затылке и целует куда-то под кромку челюсти. Слюняво. Прям как любит. Проводит широким плоским языком по щеке до самой мочки уха. Так, что по загривку пробегают мурашки. Прикусывает возле подбородка. Дышит шумно. И ресницы трепещут. Чанёль старается не двигаться, только поворачивается спиной к зеркалу, упираясь поясницей в край раковины. Бэкхёна хочется за задницу подтащить к себе, хочется перехватить его вязкие губы и целовать до умопомрачения. Губы елозят по его шее, и Бэкхён едва слышно выдыхает: - Ты же знаешь, чего я хочу... Чанёль едко усмехается. - Нет. - Ты всё знаешь. Промеж лёгких будто всаживают кулак. Дыхание тёплое, глаза закрытые, тело дрожащее, натянутое, как струна. Трётся ближе и ближе. Он прикусывает идеально отглаженный, но уже раздолбанный белый воротник с тихим рыком и шёпотом продолжает: - Я хочу отсосать тебе. В голову ударяет. На секунду всё мутнеет, а потом приобретает изумительную чёткость. Лампочка мигает в углу. Между белого кафеля чёрные полосы. Волосы Бэкхёна пахнут ненавязчиво и сладко. И ключицы в распахнутом до неприличия вороте тоже сладкие на вид. Он цепляется острыми ногтями в локти Чанёля и сползает на скользкий с бликами пол. Чанёль с высоты своего роста видит его утянутые такой же клетчатой, как на фотографии, тканью лодыжки, подошву ботинок и русую макушку. Бэкхён опускает ладони с локтей до запястий. Обхватывает крепко до побелевших костяшек. Он жмурится против воли, не от болезненных ощущений, а от крутящего и страшного прямо во впадине под рёбрами. От того, что расползалось по брюшине кипятком. Бэкхён поднимает взгляд, большие глазищи распахнуты на Чанёля, как в ебучем аниме. Откуда ты взялся такой. Вали обратно. Он царапает косточки на запястьях короткими ногтями и медленно проводит языком по молнии, скрытой чёрным жёстким материалом. До пуговицы. Вытягивает шею. Язык царапается о ткань, но Бэкхён смыкает губы, царапая и их изнутри. Чанёль снова запрокидывает голову затылком назад. Дыхание такое же рваное, как и пульс. - Ты такой охуенный, боже мой, ты такой... - а дальше Бэкхён мычит, языком и зубами высвобождая пуговицу на ширинке из петли. У Чанёля сердце сжимает на мгновение, когда тот со стоном дёргает его левую руку на себя и засовывает указательный и средний пальцы в рот до самого нёбного язычка. Даже не сжимается, даже не содрогается в рвотном позыве. Ну шлюха же самая натуральная. Чанёля это так бесит и так заводит, что он волосы на себе драть готов. Он проталкивает пальцы ещё глубже, гладит шершавое и скользкое, водит ими, слушая, как Бэкхён стонет, чувствуя вибрацию самыми кончиками. Выдохи через нос щекочут кисть. Но потом резко вытаскивает её из чужого рта и хватает Бэкхёна за нижнюю челюсть, как и в прошлый раз, он может это сделать, он будет это делать, Бэкхёну это нравится, Бэкхён ему позволит. Бэкхён ему всё позволит. Он елозит ногами по полу, крутя попой в разные стороны. Нетерпеливая мелкая дрянь, прекрасный до ужаса монстр, фурия с неугомонным ртом. У него такие красные щёки, как будто кто-то приложился по его лицу. Чанёль думает, что когда-нибудь он попробует. Не сейчас, но обязательно. Почувствует как ладонь с размаху впечатается в горячее и мягкое. Член поддёргивает в штанах, он шумно выдыхает, когда Бэкхён выпускает его пальцы изо рта, но держит их рукой. Его грудь тяжело поднимается, касаясь ног Чанёля, и каждое касание отбивается в кишечнике. Бэкхён трясущимися пальцами ведёт сначала кистью Чанёля по своему едва дышащему лицу, а потом прижимает её к макушке тыльной стороной. Чанёля самого начинает трясти от этого. От того, как он смотрит. Снизу вверх. С обожанием. С нетерпением. С готовностью на всё, что Чанёль захочет. А захочет он многое. С того самого момента, как он пришёл сюда работать, с того самого момента, как он провёл первую пару у второкурсников. Как он увидел его, Бэкхёна. Что-то загорелось внутри. Может быть, слухи, которые ходили про него, сделали своё дело, может, со всем справилось только лицо, на которое хочется накончать, но из толпы студентов он стал чуть заметнее. А потом он влетел в пустую аудиторию и вывалил всё своё наружу. Чанёль не смог не взять. Он насильно вдыхает, потому что чувствует, как забывается. Бэкхён шевелит губами, но что он там говорит не разобрать, потому что вместе с этим он продолжает кусать ремень своими маленькими дикими зубами и вылизывать ткань его брюк. И, ебать его в рот, он такой красивый в этот момент. - Возьми... - Бэкхён хрипит, сильнее сжимая кулак на его руке, - возьми меня за волосы. Схвати его за эти шлюшьи патлы, со всей силы, сгреби в ладонь, потяни вверх так сильно, чтобы он застонал от боли и от того, что внутри разливается лава, потому что ему это нравится. Нравится, когда засаживают со всей силы, нравится, когда шлёпают по голой белой заднице, нравится, когда прямо в ухо шепчут, какая он мерзкая давалка и сколько членов в нём побывало. И больше не будет. Вот, что слышит Чанёль на самом деле. Вот, что он делает. Он дёргает Бэкхёна за волосы на макушке одним рывком, удовлетворённо дожидается высокого рыка куда-то ниже пупка и шипящего сквозь зубы: с-с-сука. И мягко зарывается всей ладонью полностью. Оглаживает чёлку, гладкую, как стекло, вдавливает прилипающую кожей к коже ладонь в его лоб и всё ещё пахнущими слюной Бэкхёна пальцами убирает её назад. На секунду он запрокидывает голову. Смотрит. Господи, ну как можно так смотреть. Чанёль не понимает. Сжимает кулак. Двигает на себя обратно. В груди как будто пусто и сквозняк. Бэкхён стонет в голос, вцепляясь в его колени. Это такая херовая опора сейчас, Бэкхён, ты не представляешь. Он зубами сжимает собачку и проводит лицом вниз. От звука расстёгнутой без рук молнии Чанёль закрывает глаза и напряженно хмурится, пытаясь сосредоточиться на своих ощущениях, а не на поскуливании Бэкхёна, развратно разведшего свои бёдра на полу. Потому что если он не прекратит, то Чанёль скончается здесь нахуй. Если он не прекратит так нарочито медленно обсасывать молнию. Если не прекратит причмокивать. Если не перестанет гладить его внутри бёдер. Возьми его в рот, блядь. Втяни щёки, сука. Бэкхён, словно чувствует, своими дразнящими руками чуть спускает брюки наконец. - Как ты хочешь... - тихо спрашивает Бэкхён, не поднимая головы. Тёплый выдох щекочет так сильно напряженную плоть. В горле дерёт, значит, уже всё. Это, блядь, всё. - Глубоко. Изнутри выдирается не то хрип, не то огонь. Подавись своими словами, Бён Бэкхён. Не играй со мной, кончается это плохо. Подавись не только словами. Чистым остаться не получится. Бэкхён долго просто смотрит на его член. Всё так же не поднимая взгляд. Но Чанёль видит, как его шея идёт алыми пятнами, как сжимаются и разжимаются руки, как трепещут узкие ноздри. Он наклоняет голову. Хватается ногтями за ткань своих штанов. До побелевших костяшек. До выступивших вен. По разные бока. Чанёль видит свои туфли прямо между его раздвинутых ног. И как его подкидывает на месте. Как трепыхаются плечи. Всё тело сводит судорогой, когда он наконец проводит языком по всей длине. И вскидывает подбородок. Взгляд Бэкхёна жаждущий, чёрный, бешеный. И сам Бэкхён бешеный, у Чанёля руки немеют, когда он дрожа спрашивает: - Насколько глубоко? И задыхается. Давится воздухом. Ловит его отчаянно, быстро, громко. - Полностью. Чанёль не знает, как ему в этот момент хватает самообладания на то, чтобы сложить непослушные губы в улыбку, но у него получается, а Бэкхён вздрагивает и на секунду разжимает пальцы на штанах. Но сразу же хватает обратно. У него же тоже стоит, Чанёль видел на той фотографии. Его начинает уносить уже тогда, когда головка пропадает за губами Бэкхёна. Рот у него обжигающий, нёбо ребристое, язык скользкий. Воздуха не хватает. Гланды будто распухают в один момент, и давят, давят, давят. Голова идёт кругом. Зубы стискиваются сами собой до боли. Бэкхён делает это медленно, осторожно. Прижимает член поверхностью языка к нёбу, и каждый раз, как он, готовый раскалиться, съезжает на мягкое заднее нёбо ближе к горлу, хочется умереть. Под челюстью саднит, словно Чанёля сейчас вырвет. Кишки скручивает в жгут и тянет вниз. Ноги сковывает от бёдер до колен. Он сейчас сойдёт с ума, если Бэкхён не перестанет так его выводить из себя. - Быстрее, - коротко кидает он загнанным-загнанным шёпотом и с силой насаживает Бэкхёна на себя за волосы. Тот мычит, и горло у него вибрирует, и Чанёля просто выбрасывает из тела. Все нервные окончания вибрируют вместе с ним, скручиваясь в какофонию из удовольствия и сладкой мучительной периферийной боли. И Бэкхён сосёт быстрее. Потому что он его слушается. Потому что хочет слушаться. Он глухо стонет с членом во рту, так, что лодыжки судорогой сводит. Господи. Так развратно. Так честно. На секунду, всего на секунду, Чанёль разжимает сцепленные мёртвой хваткой деревянные пальцы и проводит ладонью по чужой тёплой макушке, но в следующий же момент снова собирает его волосы и прижимает его лбом к себе. Бэкхён тихо воет и хнычет. Возит ногами по полу. Я знаю, детка. Ладонь снова перехватывает его запястье. Бэкхён снова то сжимает её, то разжимает. Да что ж тебе так плохо-то. Язык облизывает его, без ритма, ещё чуть-чуть, и Чанёль бы почувствовал его гланды. Другую руку он просто сдавливает между своих резко сведённых ног, просовывая вниз по самые манжеты. Дрянь. Чанёль бы сказал ему, чтобы он прикасался к себе, только вот у него уже настолько всё кружится и между висками, что говорить не получается. Он просто забывает, как говорить. Рот открывается и только заглатывает воздух. Бэкхён снова стонет, уже только с силой держа запястье Чанёля, не отпуская его, не ослабляя хватку. Он чувствует, что уже близко, что ещё мгновение и... И Бэкхён настолько глубоко вдыхает с гортанным всхлипом, что кашляет, зажимая член Чанёля внутри своего ужасного, блядского, такого неповторимого и мокрого рта. Твою мать. Чанёль рычит и откидывается назад с треском где-то в груди, чувствуя как горько во рту, как по шее катится капля со скулы, как всё терпкое и пылающее стекает со всего тела в живот, и он кончает Бэкхёну прямо в его ненормальный рот. Выдыхая ещё много раз. Потому что вдохнуть не получается. Несколько минут они неподвижно стоят. Вспотевшее тело начинает холодить, а набат в ушах постепенно утихать. Бэкхён ещё раз проводит по члену губами и садится задницей на пол. Раскидывает колени в стороны. Опирается вывернутыми не по-человечески руками позади себя. Чанёль поднимает глаза на его лицо. Всё ещё не может отдышаться. С его лица течёт. Глаза тоже мокрые, расплываются. Блестят. Ресницы, слипшиеся чёрными пиками, подрагивают. Смотрит не моргая. Волосы взъерошенные, слегка кудрявые от влаги. Он шепчет: - Там пара, - и улыбается игриво. Нагло. Как нашкодившее дитё. До Чанёля вдруг доходит. Там пара, там студенты его сидят. Нормально сидят, за партами, ждут, когда он им расскажет про операционный и типологический уровни, а он может им рассказать только, как классно сосёт их однокурсник Бён Бэкхён. - Ёб твою мать... Чанёль зарывается лицом в холодные солёные ладони. В голове тяжело, зато во всём остальном теле пусто. И так хорошо, так охрененно, что он готов лечь прямо здесь, на пол, рядом с Бэкхёном. Бэкхён смеётся, вставая. Он подходит близко-близко. Легко касается губами открытой яремной впадины в белом смятом вороте рубашки Чанёля. Перекатываясь с губ на щёку и обнимая его за поясницу, нежно говорит: - У меня вся пасть в твоей сперме. Чанёль обречённо усмехается. Вот же говно мелкое.