Намордник

Чанёль ненавидит его. До последней родинки на щеке, до старого шрама от аппендицита на животе, до ледяных ступней тридцать седьмого размера. До хрипящего после минета голоса, до дрожащих коленей и закатывающихся глаз. Ненавидит и сам не понимает, как оказывается в самой середине этого бешеного водоворота, который затягивает его на дно. Он просто сошёл с ума, ебанулся, двинулся мозгом. Помешался на этом красивом намалёванном личике, на взгляде пантеры, на осторожной поступи, на плавном изгибе шеи. Он не может абстрагироваться, отвлечься, не может не обращать внимания, потому что Бэкхён везде. Приходит на пары самый первый, задерживается самым последним. Даже дольше тех доёбчивых отличников, которых Чанёль часто хочет взашей вытолкать, а не объяснять в очередной раз, почему у них в статье пятая запятая в семнадцатой строчке девятого абзаца второй главы неправильно поставлена. Остаётся и запрыгивает на парту. Елозит по ней попой. Таращится, как на новогодний подарок. Говорит что-то вроде «хочу вылизать твоё ухо» или «я кончил на паре, серьёзно, ты хоть представляешь, как это трудно скрыть?». Но чаще всего «я хочу тебя». Ненасытная малолетка. Борзый ребёнок. У них разница десять лет, а он лезет на него, как мартышка на туриста. Чанёль ненавидит его, потому что не может ему отказать. Не может сопротивляться его вертлявому языку и вообще всему ему. Не может. Даже не пытается. Потому что внутри всё заходится от одного только мимолётного взгляда на голые ноги в тяжёлых ботинках, расставленные так широко, насколько позволяет тот мешок, в который он так любит влазить и называть это платьем. Он действительно ходит в платье. И задирать его до самой груди очень удобно. Чанёлю самому страшно от того, насколько это кажется нормальным, и какой он долбаный извращенец. Но страшнее от того, что ему поебать. Когда Бэкхён стонет с его членом внутри, вообще на всё поебать. Когда он такой узкий, жаркий и течёт, как сучка. Все эти его бабские закидоны и подростковые манеры. Ему так поебать, что он его студент, а Чанёль явно учит его чему-то не тому. Хотя Бэкхёна даже учить не нужно, он знает всё сам. Как развести бёдра, как закинуть ноги на плечи и стонать от боли, но не убирать. Как звонить вечером по телефону и слёзным шёпотом говорить: «я соскучился», а на фоне слышатся дешёвые порнушные стоны. И Чанёлю приходится срываться на другой конец города, хотя у него были свои планы нихрена не делать. Он ненавидит как быстро Бэкхён привыкает к нему. Льнёт, как кошка. Заползает ладонями под рубашку прямо перед парой, а ему потом стой заправляй её обратно за ремень. Бэкхён в принципе смотрит на ремни Чанёля, как на восьмое чудо света, но один из них он просто обожает. Чёрный. Жёсткий. Из натуральной кожи. На одной из пар он так прожигает его зрачками, что Чанёлю приходится послабить галстук, иначе он задохнётся. Выглядит это у доски, конечно, странно, но Бэкхён многообещающе улыбается самой своей загадочной и развратной улыбкой, что он задерживается чуть дольше на узле, а потом ведёт пальцами по шее к загривку и взъерошивает волосы. Какие-то девки на задних партах вздыхают. Бэкхён сжимает маленькие губы в нитку. У него всегда всё на лице написано. Его можно читать, как книгу. Экзальтированная мелочь. Чанёлю до безумия нравится придумывать ему такие прозвища в своей голове. Но самым подходящим всё равно остаётся строчка из песни, которую ему самому в детстве постоянно цитировала мать: «это не ребёнок — это дьяволёнок». И «сука» конечно же. После этой пары Бэкхён залазит голыми коленками прямо к нему на стол. Мешок сползает вверх по гладким ляжкам. Чанёль сидит и только в предвкушении чуть шире расставляет ноги. Бэкхён цепляется за самый край стола и опасно наклоняется к его паху. Облизывает железную пряжку одним широким мазком языка. Смотрит из-под ресниц. Ноги расставлены по столу. Жопой кверху. Чанёль аккуратно берёт его кисти в руки и перемещает их к себе на бёдра. Бэкхён подаётся вперёд и, чуть приподняв лицо, целует его в подбородок. Захватывает губами полностью, а потом постепенно закрывает их. Снова открывает рот. Прикусывает. Чанёль гладит его предплечья, продвигаясь куда-то к рёбрам, к бокам. К этим наглым молочным ляжкам, которые так и светятся в контрасте с чернильным платьем. Надавливает на них сверху. Слегка. Так, чтобы он расставил ещё шире. Чтобы в конце-концов полностью придавить Бэкхёна к столу в чём-то напоминающем шпагат. Бэкхён часто дышит. Его пиздец как заводит, Чанёль знает. Он знает, что чем шире развести его ноги, тем сильнее его будет скручивать внутри, тем ему приятнее, тем сильнее он кончит. Чанёль готов записать его поразительные стоны на диктофон и слушать двадцать четыре на семь, триста шестьдесят пять на всю жизнь. И сходить с ума дальше, ведь это так нездорово и по-ублюдски, что аж голова кружится. Голова кружится и от того, что Бэкхён садится на свои лодыжки сверху, открытый и готовый на всё. Ёрзает вперёд, чтобы коленки выходили за пределы стола, были на уровне груди откинутого на спинку стула Чанёля. Чтобы Чанёль был прямо между его ног. Чанёль хрустит шеей в разные стороны, смотря прямо в глаза. Как удав, как большой и страшный пёс, который может перегрызть кадык. Бэкхён должен бояться, но он ничего не боится. - Оближи их, - говорит Бэкхён и совсем откидывается плечами назад, упирается руками в подошвы почти под задницей, убирая их от Чанёля. Его голос сладкий, как патока, как мёд, едва начинающий ломаться. Чуть шероховатый звуком в ушах. Когда Бэкхён ему звонит, Чанёль всегда надевает наушники. А потом — понеслась душа в рай. Чанёль легко прикасается губами к мягкой коже. - Зачем ты их побрил? - первое, что приходит в голову Чанёля. Он трогает ноги Бэкхёна руками и ненавидит себя, ведь это произведение искусства, к которому вообще должно быть запрещено прикасаться. Бэкхён проглотил короткий стон и сказал, краснея, как всегда: - Хотел, чтобы тебе нравилось. - Мне нравится. Ему очень страшно от того, насколько ему нравится. Чанёлю всё нравится. Абсолютно всё. Голый Бэкхён, одетый Бэкхён. Игривый и затраханный, весёлый и страстный. В платье и в джинсах. Он бы ему нравился, будь он хоть девочкой, хоть кошечкой, блядь. С гладкими ногами и с обычными. Потому что от него любого всё внутри сжимается со страшной силой. - Хочешь ещё что-то покажу? - слова вырываются из него с перерывами, он закрывает глаза. - Хочу. - Тогда оближи меня. Чанёль даже не знал, что это может быть так возбуждающе. Когда языком водишь по чужому телу, когда хочется сжать эти блядские ноги и оставлять на них фиолетовые засосы. Он это и делает. Он дышит в наливающиеся синяки, шумно и рычаще, а Бэкхён томно настанывает, поглаживая его по голове. Чанёль даже не знал, что от этого может так стоять. До боли. Он поднимает голову смотрит, как Бэкхён кусает губы. Как же тебе нравится, сучка. А потом поднимается сам, отодвигая стул назад. Не убирая рук с облизанной и блестящей кожи. Влажно целует во впадину за ключицей. Бэкхён вздрагивает, подаваясь к нему бёдрами. Заламывает брови и сводит маленькие зубы. Беспомощно обнимает его за шею. Шепчет: - Не смотри, - и добавляет чуть тише, - пока что. Чанёлю интересно. Он полностью задирает платье и осторожно трогает такие же гладкие мягкие бёдра, а дальше упирается во что-то жёсткое. Щурится. Бэкхён ухмыляется. Чанёль нащупывает ткань. Очень странную, неоднородную. Не прилегающую, а инородным телом лежащую на теле. Руки перемещаются на зад. Где-то под ним ткань заканчивается. Бэкхён ловит его взгляд и медленно целует. Его локти у Чанёля на плечах. Его руки — у него на затылке. Его задница — в руках Чанёля. И в ёбаных кружевных трусах. Эта мысль прибивает Чанёля внезапно и от этого становится какой-то вдвойне сокрушительной. Он сжимает её в кулаки и тянет вверх, пока Бэкхён не заскулит, как щенок. Не пизди, что тебе больно. Одна рука перемещается вперёд, ложится на тяжёлый член Бэкхёна. Ты весь мокрый. Поцелуй становится агрессивным. Чанёль бы соврал, если бы сказал, что не хочет придавить его своим телом к столу прямо в этой позе, в которой он сидит. Но Бэкхён дёргает его за галстук и впивается зубами в губы, грызётся, как ненормальный. Бешеный. Он ненавидит Бэкхёна за то, что пол уходит из-под ног и плечи трясёт. Он ненавидит его настолько же сильно насколько хочет выебать. Он рычит куда-то в губы, особо не разбираясь: - Снимай свои трусы, сука. Бэкхён визжит и дёргается, возится, сначала садясь на корточки прямо на столе, а потом выкидывая такие же гладкие, как и бёдра, лодыжки и всё остальное, скрытое в ботинках, вперёд. - Тебе надо — ты и снимай, - вдруг меняясь в лице говорит он. Точно бешеный. Бешеная стерва. Все нервы вытреплет. И Чанёль снимает, неужели он думал, что не снимет. Рывком стягивает сливочно-бежевый полупрозрачный кусок шершавой ткани до колен, а та трещит и впивается Бэкхёну в мигом напрягшиеся мышцы. Бэкхён смотрит. Болтает ногами пару раз. Хочешь совсем? Чанёль невесомо пробегает по тёплой коже и поддевает ебучие эти трусы, где только взял, как ума-то хватило, платья что ли ему мало. Стягивает полностью, цепляясь ими за ботинки, на секунду хочет так и оставить, но убирает полностью и зажимает в кулаке. - Будешь много говорить — в рот засуну. Бэкхён, который ничего не боится, пошло открывает рот и высовывает язык на всю длину. Желание непреодолимое, блядь. Но он только быстро мажет по нему своим и откидывает кружева на стол. Нахуй их. Пока что. Они целуются всё время, пока Бэкхён выдергивает из пряжки чанёлев ремень, пока просовывает руку в уже расстёгнутую им ширинку. Когда чувствует внутри себя сразу два пальца. Когда выдыхает Чанёлю в рот от этого, а тот загибает их, там, внутри. Сдохнуть как хорошо. Просто сдохнуть. Они даже не целуются, они мучают друг друга. Смешанная слюна между губ обоих — пограничная территория. Поле боя. Целуй или умри. Бэкхён даже пропускает тот момент, когда пальцы сменяются членом. Угадывает только по тому, как низко стонет Чанёль. И с какой силой сжимает его по бокам, вдавливая тазовые кости куда-то где им быть не положено, чтобы не сломаться. Он двигается медленно, но сильно. Бэкхёна сносит на каждом чёртовом толчке. На каждый стон Чанёля, он мычит, не прекращая. Монотонно, громко, иногда вскрикивая, иногда замирая, как будто уже сдох. Он с противным, но таким возбуждающим, звуком отрывается от чужих покрасневших распухших губ и сорвано говорит: - Подожди... я хочу... - и еле вытаскивает этот самый охуительный, как и его владелец, ремень из шлеек. Руки трусятся, как у алкаша или проститутки. Он поднимает его к шее, мол, догадайся сам. И Чанёль догадывается. Скользкими руками, ломанными движениями он обхватывает шею Бэкхёна чёрной грубой кожей, так, что разные концы ремня затягиваются петлёй, с концами в разных руках Чанёля. Бэкхён с перехваченной шеей выглядит беспомощным, нежным, таким, что его хочется обнять за плечи и долго и неторопливо раскладывать по горизонтальной поверхности. Но Чанёль одним движением разводит руки в стороны, с жадной улыбкой смотря, как Бэкхён вскидывает голову, открывает белое придушенное горло, как распахивается его рот, какими огромными вдруг становятся глаза. Он приближается к его лицу и чётко выговаривает: - Я не могу душить и трахать тебя одновременно, - смотрит прямо в помутневшие чёрные колодцы. - Давай сам. И Бэкхён, задыхающийся, еле держащийся внутренней стороной коленей за бёдра Чанёля, сам насаживается на член. Сначала мучительно медленно, а потом всё сильнее и отрывистее. Чанёль — всё сильнее сжимает петлю на его шее. Его откровенно тащит от этого всего: от спазмов вокруг пупка, от вида полу-задушенного Бэкхёна, от смыкающихся вокруг него стенок бэкхёновой задницы. С каждым толчком глубже. Он наклоняет голову и прислоняется щекой к виску Бэкхёна. Ловит какой-то свой ритм и помогает Бэкхёну, который елозит голой попой по столу и стонет так, что черти в Аду дохнут. От зависти, блядь. Это — его. Полностью его. Со всеми ногтями, волосками на теле, с каждой ресницей и светло-коричневой крапинкой в красивых азиатских глазах. Он быстро отрывается от Бэкхёна, чтобы переложить один конец ремня к другому концу и закрутить вместе. Наматывает его поперёк кисти, тянет на себя. Поцелуй выходит болючим и жестоким. Они трахаются ритмично, Чанёль бы посмотрел на это со стороны. Бэкхён беззвучно рычит. Так же беззвучно шевелит губами, но Чанёль угадывает своё имя, повторённое несколько раз. - Что? - выдыхает он ему в ухо. Бэкхён пинает его коленкой. Дёргается как-то по-своему. Смотрит почти закатившимися глазами умоляюще. Прикусывает губу. Бэкхён хочет подраться во время секса, очень на него похоже. Чанёль затягивает ремень ещё сильнее, до багровой полосы по всей шее. Он знает, что завтра Бэкхён придёт в свитере под горло, чтобы закрыть эту странгуляционную борозду, это шлюшье клеймо, его знак отличия. Бэкхён мотает головой из стороны в сторону, захлёбываясь. Пинается ещё раз. И до Чанёля доходит. Когда в очередной раз он особенно глубоко входит, просто берёт и оттягивает его за шею в сторону, а потом с размаху бьёт ладонью по щеке. По горячей, темнеющей щеке. Бэкхён, кажется, на секунду отключается. Вообще выпадает из реальности. Застывает неживой куклой, роботом для удовлетворения всех садистских желаний всех извращенцев мира. Или только одного. Красивое бездыханное тело. А потом стонет так, что холодный пот на спине выступает. Глухо, откуда-то изнутри. Не открывая глаз. И всё ещё не двигается. Но Чанёль не останавливается. Потому что если Бэкхён не орёт, значит, его всё устраивает. Он трахает его быстро и чувственно, как дорогую неживую куклу. Как робота для удовлетворения всех самых садистских желаний. По щекам Бэкхёна текут слёзы, горячие солёные слёзы. Он глотает их, втягивает носом, шипит и шмыгает. Щёки горят, выделяясь на бледном лице кровавыми пятнами. Веки розовеют от слёз. И он стонет, стонет, стонет. У Чанёля волосы дыбом встают от такого. Ему так хорошо, так плохо и так безумно сейчас, что он почти забывает, кто он такой. Есть только кипящее внизу живота, только стянутая ремнём кисть, только мокрые бэкхёновы бёдра, которых он постоянно касается. Когда он чувствует, что его хватит уже совсем ненадолго, он целует Бэкхёна в неподвижные губы и ещё раз бьёт по тому же самому месту, затягивая ремень ещё сильнее, так, что отведённая рука начинает тянуть и ныть. Падая куда-то в бездну, слушает рычащий протяжный стон и много-много коротких вздохов. Бэкхён вцепляется в него, как зверь, до белых пятен вокруг пальцев на коже, которые были бы видны сними они одежду. Он обмякает в руках Чанёля в одно мгновение и приваливается щекой к груди. Никаких признаков жизни. Чанёль двигается вперёд-назад ещё пару раз и, зажмурившись до зелёных кругов под веками, кончает вслед за Бэкхёном. Выдыхает. Обнимает его за лопатки одной рукой. А другой разматывает ремень. Перед глазами всё ещё немного плывёт, но чернеющую широкую полосу на шее Бэкхёна не заметить невозможно, даже смотря сверху вниз с такого неудобного ракурса, какой был у обнимающего Чанёля. - Как ты? - хрипло спрашивает он, не надеясь на ответ раньше, чем через пять минут. Бэкхён ненормальный. И оргазмом его всегда уносит в ебеня, просто разбивает вдребезги, так, что он потом по кусочкам собраться не может, и встать не может из-за слабых ног, и перевернуться на бок не может, даже губами пошевелить не может. В эти моменты он особенно прекрасен. Чанёль гладит его по спине, говоря, чтобы он скорее приходил в себя. Через каких-то двадцать минут закончится пара, и сюда набегут перваши, на лекцию по лексике. А ему ещё нужно привести себя в порядок. Бэкхён открывает глаза и громко сглатывает. Смотрит устало. Как только это пройдёт, он снова начнёт светиться, как будто у него лампочка внутри, а не... ну, вот это всё, что было и будет. - У тебя тоже пара, - говорит Чанёль, приглаживая выскочившую с бэкхёновой макушки прядь. - У меня пара, и мне похуй. Голос у него ещё хриплый. Правда похуй. - Прогуляю, и мне похуй. Он откидывается на стол. Упирается одним локтем, лежит на боку. - Отчислят, - Чанёлю очень хочется добавить «сопля ты глупая», но он сдерживает этот порыв, застёгивая брюки и заправляя в них рубашку. - И мне похуй. Бэкхён уже улыбается. Ещё слабо, но уже хотя бы живо. Одёргивает платье, подцепляет свои кружева со стола и вертит их на пальце. И кто его такого только придумал, руку бы ему пожать. Или оторвать к херам, чтобы больше не делал таких. Бэкхён распластывается по столу спиной и раскидывает руки в стороны. Даже ноги вверх поднимает. Ты посмотри, какой активный. Чанёль отрешенно думает, что рубашке и штанам пизда, и он не зря начал в машине с собой возить ещё один костюм на всякий случай. Всякий случай с Бэкхёном случался очень часто. Сейчас он просто пойдёт и возьмёт его, чтобы переодеться в своём кабинете. Но Бэкхён перекатывается на живот и задорно говорит: - Я тебя испачкал, - скалит зубы так, что ямочки на щеках появляются. Да что ты говоришь. А то он не заметил ничего странного на чисто-чёрном костюме. Как бы им ещё по университету пройти вдвоём в таком виде, мимо стеклянных аудиторий и охраны на первом этаже. Бэкхён, натягивая трусы, уже скачет по полу, вот, у кого энергии много. Чанёлю уже хочется ссыпаться в кровать, а не вести четвертую и пятую пары. - Я посижу у тебя в машине? - спрашивает Бэкхён, когда они всё-таки, сделав максимально невозмутимые лица, выпали из аудитории. Окна в ней Чанёль предусмотрительно открыл, не на проветривание, а настежь. Мало ли. - Три часа? - он поддерживает пиджак на сгибе локтя, чтобы тот прикрывал всё, что не нужно никому видеть. Бэкхён плетётся где-то рядом, топая внушительными тракторными подошвами. - Посплю. Сверкает глазами на миг. Обещающе. Поспит, отдохнёт, а потом снова начнётся. Чанёль расслабленно потирает переносицу. - Не баловаться, - говорит это насколько может низко, чтобы Бэкхён прочувствовал, каждым нервом прочувствовал, что ему за это будет, - без меня. - Я баиньки. Честно. Чанёль ненавидит его улыбку за то, что она его самого заставляет улыбнуться, но сделать вид, что этого никогда не было. Выходят они без происшествий, и Бэкхён заваливается на стеклянно гладкое кремовое заднее сидение в полный рост, так, что ещё обувь на улицу торчит. Подгребает к себе мягкую игрушку, которые обычно валяются во всех машинах, суёт под голову. Машет Чанёлю рукой, когда тот вытаскивает костюм, сложенный в чехле, из багажника и, пристально посмотрев, уходит обратно. Честно пытается уснуть. Но пока не отправляет Чанёлю очередное дебильное сообщение с текстом «Отшлёпай меня за плохое поведение» и следом фото открытого рта с ярко видной фиолетовым вытесненным ошейником, не засыпает.