Эскапизм зелёными глазами

Вместо «доброе утро» получать «жаль, что не засняла твоё очередное падение с гамака» стало так привычно; вместо «как дела» слышать «подними свою задницу и сделай уже что-нибудь по дому!» так забавно; вместо «уже поздно, я волнуюсь» получать и видеть в смс «твою мать, уже три часа ночи, заканчивай драть горло и *мат* домой» так волнительно и приятно, что Ляпис, усмехаясь, набирает коротенькое «ok ;)» и, закидывая чехол с гитарой на плечо, прощается с приятелями и быстрой походкой идёт домой. А драгоценная «сестрёнка» не спит всё равно (хоть на часах уже и перевалило за три часа ночи), ибо ждёт, несмотря на свою ворчливость и излишнюю раздражительность на непутёвую-старшую. Они обе уже не понимают, что это: ненависть, сухая забота или ещё, чёрт знает, что. Но было вполне комфортно, они уживались вместе, в одном здании, в одной квартире и изредка, лишь изредка, в одной комнате, на одном диване. Это странно, думают они идентично каждый раз, когда видят друг друга, но это также и захватывающе. Подобный лабиринт из чувств, которые они понять не в силах, очень интересен, он заставлял думать и следовать новым указателям, некоторые из которых запутывают больше, а некоторые — указывают путь в самое сердце, к финишу. Но ни Ляпис Лазули, ни Перидот Лазули не могли с точностью сказать, хотят ли они достигнуть финиша. Скорее всего, они бы предпочли бесконечность скитаться в чёрной дыре и смотреть-смотреть на новые, или уже разрушенные, миры. Когда Ляпис заходит в квартиру и снимает кожанку, то спотыкается и грохается на пол под смех из гостиной и брошенного на последок «кошмаров», встаёт, снова ухмыляется и шепчет в ответ «утро вечера мудренее». И скрывается в своей комнате под тишину и шелест стрелок часов. Глаза раскрываются от громкого «а-а-а!» за стенкой, а на губах уже не то, что ухмылка, а широкая улыбка и смех с редким похрюкиванием. Ляпис встаёт с кровати в одной футболке на два размера больше и выходит из комнаты, созерцая красную Перидот, которая проносится в ванную. Возле стенки лежит телефон в бронированном чехле. Видимо, прошлый опыт сыграл своё. Перидот так забавно реагирует на левую лесбийскую порнушку, которую Лазули-старшая скинула перед тем, как уйти в мир сновидений. Гифка в этот раз была особенно классной, без цензуры, не прерывалась рекламой сайта. О да, «шалость удалась». Получив за завтраком негодующий взгляд ярких, бирюзовых глаз, Ляпис уходит на работу в хорошем настроении и без задних мыслей. — Проорись сегодня хорошенько. — Слышит она как обычно саркастичный тон сквозь наушники, в которых не успела включиться песня. Она кивает и закрывает за собой дверь. Чтобы прийти в пустую квартиру без привычных смс и смеха. Спотыкаться о невидимую леску не пришлось: её не было. Ляпис чувствует, как сердце начинает биться ускоренно, а во рту пересыхает. На циферблате часов уже четыре ночи, а Перидот нет. В этот раз Ляпис Лазули даже заходит в комнату Перидот, но её встречает лишь творческий беспорядок, чертежи на стенах, какие-то постеры и заправленная кровать с включенным карманным планетарием, свет от которого красиво освещал потолок и стены, на которых красовались едва сияющие люминесцентные звезды, нарисованные вручную такой же краской. Тишину нарушает звук от клавиш телефона: номер тут же был набран, но на звонок никто не ответил. Месяц проходит стремительно и убийственно. В бесконечных поисках и срывах, усталости и безмерном количестве алкоголя, что обжигал горло и обветренные губы. В один из дней Ляпис просыпается после двухчасового сна от трели телефона. Голова гудит от выпитого и поломанного режима, но трубку она снимает… И тут же чуть не роняет, ибо: — …в центральной больнице в тяжёлом состоянии. Просьба явиться родственнику, любому. Ляпис не спрашивает ни о чём Перидот ни во время посещений, ни после того, как блондинку выписали из больницы. Она не спрашивает, каково это — ходить с протезами, и отворачивается всякий раз, когда видит, как лицо младшей сестры кривится то ли от боли, то ли от извечной заботы старшей Лазули. Но обе молчат, не обмениваясь более привычными фразами. Стена, что была единственным мостом между ними, будто рухнула, открыв бесконечную чёрную дыру, что разделила их миры. И поглощала второй, покорёженный мир, что лишился одной из двух бирюзовых звёзд. Перидот стала больше играть на своей зелёной гитаре, писала на ней всякие высказывания или просто рисовала что-то, после чего обычно часть стиралась, отчего в квартире пахло ацетоном; больше чертила и рисовала картины, некоторые покупные, некоторые сама. Которые рисовала сама Лазули-младшая, были лучше, думает Ляпис, смотря на свежую картину, что как дня три висит в зале, рядом с небольшой библиотекой: разбитые зелёные камни лежали на бархатистой ткани и истекали какой-то зеленоватой, полупрозрачной жидкостью, а на заднем плане виднелась чья-то фигура. Запах масляных красок смешивался с корицей, Ляпис сидела на подоконнике окна на кухне, глядя на серое небо и вдыхая этот коктейль, предназначенный разрушению и уничтожению чему-то сокровенному. Она уверена, так может пахнуть только бездна, чёрная дыра, которая не поглощала их более, а разрывала на атомы самым извращённым способом. Ляпис смотрит на Перидот из-под каскада синих прядей, которые давно пора подкрасить, да вот времени никак найти нельзя. Блондинка читает какую-то книгу, шурша страницами и изредка потягивая из кружки кофе с молоком и корицей. Ляпис тихо перебирает струны и хочет спеть что-нибудь, но боится потревожить младшую, поэтому лишь мычит какую-то мелодию. Отказ от группы сказался на ней: недостаток пения в крови вырывается птицей со сломанными крыльями, рёбра чешутся изнутри, и так хочется зайтись сухим кашлем, прогнать прочь из лёгких застрявшие ноты, что рвут нутро своими острыми углами, но… Нельзя. Пока в Ляпис не прилетает скомканная бумажка. Она поднимает взгляд на Перидот и видит привычный, немного поломанный и потрёпанный, раздражённый взор, напряжённые узкие плечи и недовольно поджатые губы. — Проорись уже, бесишь. И ухмылка расцветает на губах Ляпис, такая же потрёпанная, как и взгляд бирюзового глаза. Пальцы тут же начали наигрывать не очень сложную мелодию, и, спустя короткий проигрыш, Лазули-старшая начинает петь. Её голос вырывается из клетки костей сильными волнами, тягучими и густыми. Он дурманит, словно утренняя дымка над полями, отзываясь в разуме лёгкими воспоминаниями о влажной траве под босыми ногами, о том, как ты скользишь по природному ковру и в конечном счёте падаешь на тёплую землю, распростёрши руки в стороны и посмеиваясь своей же неуклюжести. А в вышине на тебя смотрит яркое и такое пронзительное небо, в которое хочется упасть даже сильнее, чем в зелёную траву. Ляпис поёт о том, что не может сказать. Ляпис поёт о том, что давно начало разрушать и её мир тоже. Ляпис поёт о том, что донести не в силах до той, что лежит на диване, облокотившись о подлокотники, и смотрит на неё. Смотрит не раздражённо уже, а лишь тоскливо и… просит прощения? Ляпис встаёт и, не прекращая играть, подходит к Перидот, покачиваясь песне в такт. Она зовёт Перидот с собой, призывает тоже взять гитару в руки, что, в последствии, и происходит. Из соло появляется дуэт. Обе сестры играют на одинаковых инструментах, только у Перидот выходит явно лучше и звучней, поэтому Ляпис отставляет свою гитару, усаживается на пол в ноги к Лазули-младшей и продолжает петь до самого конца. Красивый тембр затихает, за ним — гитара, и квартира погружается в тишину. Ляпис наслаждается этой опустошённостью и вздрагивает, когда телефон в кармане домашних шорт начинает вибрировать. Она вытаскивает его и видит на экране смс: «твою мать, Ляпис, уже три часа ночи, кончай и иди спать». Она хмыкает и откидывается назад, смотря на Перидот, которая ухмыляется тоже, вертя в руках свой мобильник. В этот единственный раз они засыпают вместе, на этом диване, в этой комнате, при включенном планетарии Перидот. Чтобы потом проснуться вместе и понять, что многое изменилось. Их отношения, их взгляды друг на друга и их шутки, которые плавно, неделя за неделей, всё чаще превращались в тонкий флирт, наполненный, впрочем, всё такой же язвительностью — всё это разрушилось, пропиталось запахом масляных красок, корицы и совсем немного — запахом бинтов, заляпанных кровью. Поэтому неудивительно, что, спустя четыре месяца, это выливается во что-то такое… сумбурное. Их первый поцелуй был быстрым, грубым, после него у обеих были прокусаны губы, но, тем не менее, обе Лазули были довольны этим, наверное, признанием в своих чувствах. Два разных лабиринта как-то слились в один мега-лабиринт, в котором перестали существовать указатели, верх, низ, право, лево. Это было что-то более безграничное, многогранное, в нём не было абсолютно никаких правил. И Ляпис думает, что пить синеву неба в его извилистых путях очень классно. И второй поцелуй тоже наполнен синевой, но не неба, а моря. Волны этого внезапно открытого океана накрывали медленно, играючи они относили их от берега логики, всё время возвращая и предостерегая. Но в моменты близости в самом сердце океана возникала буря с зелёными молниями. И было так захватывающе высекать из тела под руками искры-стоны, и было так удивительно следовать каждому шраму, словно течению, и так кружило голову выдыхаемое на ухо «ненавижу тебя». Ляпис с удовольствием слушала в ушах шум прибоя и грозовые раскаты, смешанные с хриплым, недовольным голосом Перидот. Она задыхалась, когда младшая оказывалась сверху и начинала мастерки управлять молниями, что текли по венам Ляпис. Они, словно змеи, вились по телу, по тем местам, где проскальзывали тонкие пальцы с чёрными ногтями, оставляющие после себя царапины и красные следы. Синеволосая девушка чувствовала, как по рёбрам течёт самый настоящий ток, буйный, неподвластный и кружащий голову своей силой. И ток этот слушался только Перидот. На третий поцелуй обе одновременно впиваются в губы друг друга, выдыхая в существо напротив пропитанное масляными красками, корицей, бинтами и совсем немного — морским бризом «я, чёрт возьми, люблю тебя». С одинаковой интонацией, с одинаковым, разрушенным и воскрешённым под сердцем, миром. Две синие звезды светят для одной бирюзовой ярко, стараясь поглотить, встречая сильное сопротивление. Улучшенные самой Перидот протезы впились металлическими (или какой там металл она использовала?) частями в бока, Ляпис рычит в губы напротив, целуя жадно, не контролируя себя, грубо размыкая розоватые уста и проникая языком внутрь, руками прижимая тело к себе, зажимая Перидот между стеной и собой. Она целует долго и вязко, отстраняясь только тогда, когда лёгкие начинает жечь от недостатка кислорода, чтобы кротко вдохнуть и припасть к губам снова, кусая их до крови. Никого не смущает линия слюны, идущая от губ и спускающаяся до подбородка. Волны потемневшего океана уносят их от берега, к центру бури, к её глазу. Наверное, бирюзовому. Ляпис переносит блондинку на кровать к себе в комнату, тут же нависает над ней, руками стаскивая клетчатую рубашку, не заботясь о пуговицах: они с тихим стуком приземляются на пол. Зубы Перидот тут же впиваются в острые ключицы Ляпис, в её плечи и шею, впиваются до синих следов, на плече — до крови. Синеволосая шипит и ругается матом, стискивает в руках застёжку бюстгальтера и, расстёгивая с горем пополам, швыряет предмет одежды к чертям собачьим, не отрываясь от шеи «сводной сестрёнки». Отыгравшись вдоволь за больные укусы многочисленными отметинами на шее и ключицах, Ляпис облизывается, когда видит, как сияет бирюзовый глаз. Руками она очерчивает аккуратную грудь, рёбра, трогает талию, ещё медленнее спускаясь к паху, чтобы также медленно стянуть шорты. Затем она вновь целует, коленом резко надавливая в самой чувствительной точке. Перидот выгибается и стискивает зубы, борясь с Ляпис, как с самым грозным врагом. И начинает идти в ответное наступление, ёрзая коленями под Ляпис, кружа ей голову ещё сильнее, опьяняя ещё больше. Волна резко поглощает обеих, и обладательница синих волос проникает пальцами под последний предмет гардероба и видит, как Перидот под ней начинает мелко дрожать. Вкус дыма в лабиринте взрывается пузырьками шампанского на языке, вкус Перидот вторит ему, но шампанское это отчего-то пахнет грозой и раскатистым громом, что начинает бурлить и внутри тоже. Оно (шампанское) светится люминесцентной краской, оставляет на губах светящийся след и проникает в горло буйным потоком. Его пузырьки щекочут лёгкие, садятся на рёбра и шипят-шипят, подкашивая ноги и заставляя упасть на кровать, а руки с чёрными ногтями зарываются в синие пряди, оттягивая и исследуя поджарое тело после. Под пальцами чувствуется небо, то самое: далёкое, синее, в которое хочется упасть и утонуть без шанса на воскрешение. Что сейчас и делала Перидот. Она выводит узоры на плоском животе, взрывает пузырьки от шампанского на рёбрах и пробуждает уснувший на некоторое время электрический ток в венах Лазули-старшей. Ляпис чувствует, как внутри всё напрягается, желая перекрыть подачу энергии, она начинает сопротивляться блондинке также, как это делала сама Перидот некоторое время (несколько часов) назад. Обладательница синих волос выгибается в спине, выворачивается, смеясь и прикрываясь руками, но тут же замирает, когда чувствует всем своим телом свою ненависть. И пучины синего океана поглощают их снова, завлекая на самое дно, на котором сияют высокие звёзды.

***

Люминесцентные звёзды красуются теперь по всей квартире, а запах дурацкой, люминесцентной краски отныне преследует Ляпис, вгрызается в её голову, оставляя отпечаток на душе. Которая тоже, по цепочке совпадений, начала истекать люминесцентной, зелёной краской.