Эскапизм зелёными глазами

Наверное, нужно быть идиотом, чтобы игнорировать подобное. Наверное, нужно быть ТОТАЛЬНЫМ идиотом, чтобы не вмешиваться во всё это. Но Ляпис Лазули никак нельзя назвать идиоткой или тупой: она была весьма хитра и изобретательна, логика была в её словах и мыслях, поэтому отметаем всё сказанное выше. Что же тогда с Ляпис? Почему она позволяет чувствам пожирать её, как когда-то давно, не выплёскивая их, лишь тихо, молча сдерживая? Она самовольно надевает на себя кандалы, что тянут её в бушующий, чёрный океан, над которым давно танцует не тайфун и не два. А целая сотня. Крылья, сильные и могучие, внезапно ослабли под внутренним натиском, грудная клетка вздымается тяжело. Дышать — тяжело. Она не понимает, когда, в какой момент морской бриз стал смертельным ядом. Ей стало попросту неприятно отчего-то выходить вечером, когда солнце уже давно скрылось, уступив место своей сестре-луне, на просторную веранду, облокачиваться об эти перилла и смотреть на бесконечную водную гладь. Ей стало это безразлично, ей стала безразлична внутренняя погода. Так с чего же, почему она погружается глубже и глубже, не осознавая, что в лёгких её — вода? — Я была влюблена в Жем. — Доносится со спины тихо, в привычной, хрипловатой манере. Ляпис оборачивается резко, её волосы разметались на мгновение. Синие глаза выжидающе смотрят в зелёные. Перидот вздыхает и подходит к Лазули, облокачиваясь также. — Это случилось после… после того, что я тебе рассказала, и что рассказала она. Примерно, полгода спустя. После того, — она неотрывно смотрит на спокойный, но тёмный океан, Ляпис встаёт за её спиной, обнимая и кладя голову на светлую макушку. — После того, как меня выписали из больницы, реабилитация продолжалась, моим ногам нужно было очень много времени на восстановление. Ты, наверное, и сама понимаешь это. — Объятья стали крепче, и Лаирд приняла это за положительный ответ. — Жем тогда стала ко мне очень близка, настолько, что я делилась с ней текстами новых песен. Сейчас я уже не пишу ничего. — Осторожно замечает мелкая, вдыхая морской воздух. — И каково было моё удивление, когда оказалось, что у неё есть небольшая группа. Правда, из-за того, что она присматривала за мной, они были не очень активны. Можно сказать, Жем была там кем-то вроде лидера, двигателя, который всех тянул и вдохновлял. И именно в тот момент, когда она рассказала мне про это, самое лучшее, что я слышала во время выздоровления, было: «мы неженок не берём, но если встанешь на ноги в течение месяца, то милости просим». Это, клянусь, была лучшая мотивация для такого подростка, как я. Конечно же я встала на ноги. Это было необходимо для меня. Более того, я могла ходить без помощи костылей, хех. Прихрамывала правда, но ходила. А потом начался самый… странный период в моей жизни. — Она замолкает, и Ляпис пользуется этой возможностью: она подхватывает девушку на руки и усаживает их обеих на стул-качалку (или на что это было похоже). Перидот тихо хмыкает, устраиваясь поудобнее на Лазули, вскоре продолжая свой рассказ. А ведь она даже не подозревала (а может и всё прекрасно знала, кто её знает), что это именно то, в чём нуждалась тонущая девушка. — Это было действительно очень странно, я не могла тогда понять, что творю. И она, кажется, тоже. Мы играли вместе. Мы пели вместе. Мы посвящали друг другу песни, будто были пьяны музыкой и собственными чувствами. Это так глупо звучит, — ворчит она. — Не думаю, ты очень здорово рассказываешь. — Замечает тихо Ляпис, разглаживая края лёгкой рубашки, в которой была Хризолит. Тайфуны внутри жадно поглощают воды синего океана, затягивая туда и Перидот. Длинные пальцы медленно скользят выше, пересчитывая рёбра сквозь ткань. — Что было дальше? — …Ничего. — Коротко срывается с губ. Зелёные глаза смотрят в синие, Лазули уже хочет нахмурить брови и выпытывать правду, но Перидот продолжает также неожиданно, как и начинает. — Это ни во что не вылилось. Песни, совместное пение, флирт, касания и прогулки до моего дома поздним вечером… это всё, что было. Почему-то, мы не признались друг другу в то время. А сейчас, наверное, мы просто приняли это. Молча, без слов. Как будто так и надо было. — Её голос срывается, она смотрит в одну точку, будто борется со слезами. Ляпис… не знает, как отреагировать на это. Она думает в тишине, бурлящий океан не беспокоит её, ибо он сам спокоен. От тайфунов остался лишь нежный бриз. Лазули вздыхает. Она впускает в свои лёгкие морской солёный воздух, выдыхая медленно. Казалось, с её волос начала стекать вода, а вокруг них обеих появились объятья из чего-то водного, чего-то такого, что слушалось бы обладательницу синих волос и только её. Она прижимает миниатюрную девчонку к себе, вдыхая травянистый запах табака, думая, что, вроде, ей полегчало. По крайней мере, внутри не свирепствуют бури, что пожирают её ум. Перидот, моргнув, обнимает второкурсницу в ответ, утыкаясь носом в район плеча, пытаясь сдержать внутри пепел пережитых чувств. Блондинка слышит очередной вдох над ухом, затем руки Ляпис резко упираются в узкие плечи, отстраняя Перидот от себя, чтобы требовательно потянуться за поцелуем, ибо Лаирд просто не могла отказать таким глазам. Поцелуй был мимолётный, но пропитанный чем-то… Чем-то таким, что Хризолит поняла не сразу, лишь после тихого и, неожиданно, правильного: — Я люблю тебя. — Ляпис сказала это без акцента, нежно сияя синим бархатом глаз, обнимая за шею. — По крайней мере, у меня получилось лишить тебя дара речи, русская девчонка по имени П-е-р-и-д-о-т. — Хмыкает она на самое ухо, завлекая их в очередной поцелуй. Объятья становятся более чувственные под свет луны и тихий шёпот океана. Казалось, синие воды куда-то отступили, гладь океана была спокойной, а дорожка из серебряного света… Ляпис не видит всего этого, потому что перед глазами маячит лишь зелёный. Из-за него ей захотелось перекрасить синий океан в зелёный и утонуть в нём, ощущая себя дома, разрешая воде проникать в самые лёгкие, в самое сердце. Потому что она не против. Так с чего же, почему она погружается глубже и глубже, не осознавая, что в лёгких её — вода? Всё просто.

Ляпис Лазули влюблена в это.