Time to be bad (1)
Читатель, здравствуй. Наверное, пришло то самое время, когда я обязана тебе рассказать нечто, что раньше не было затронуто. Понимаешь, время — оно очень коварно. И я, на самом деле, очень рада за этих обеих. Они прошли очень многое.
Ляпис впивается в приоткрытые губы в отчаянии, в безмолвном крике, притягивая хрупкое тело к себе, заставляя Перидот обвить её талию ногами и вцепиться в волосы и плечи до покалывающих ощущений. Она в беспамятстве скользит руками по чужим узким плечам, не понимая более ничего. Просто Лазули поддаётся своему нутру, бушующему, дикому и своенравному, которому мало просто слов и нежных жестов. Ему просто нужно всё и вся Перидот. Поэтому оно её истязает, затягивает в свои глубины, проникает под одежду, в горло, в лёгкие, вспарывает вены, чтобы течь даже по ним синей кровью. Чтобы Лаирд сама хотела всю Ляпис. Синие пряди волос скользят сквозь пальцы, словно вода. Перидот чувствует, как её усаживают на барную стойку, как целуют исступленно, властно и отчаянно. Их зубы встречаются друг с другом с резким звуком, они кусают губы друг друга до крови, они оставляют на плечах друг друга красные отметины, на спине — красные полосы. В ушах звенит шёпот, похожий на рокочущие волны во время шторма, и Хризолит млеет от этого звука, выдыхая хрипло имя, запрокидывая голову назад и вздрагивая каждый раз, когда Ляпис выдыхает тихое «девочка моя» или «сладкая». Она стонет сквозь стиснутые зубы, сжимает в руках ткань футболки, в которую одета Лазули и задыхается, ибо синяя люминесцентная жидкость медленно заполняет всё горло, смешиваясь с золотым мёдом. Ляпис снимает с Лаирд майку с принтом надписи «could be bad», впивается зубами в шею, сжимая в руках аккуратную грудь. Блондинка снова не сможет сдержать стона.***
Ляпис была тихим и творческим ребёнком. Особенно в подростковом возрасте тяга к искусству увеличилась, и девочка записалась на танцы и игру на фортепиано, отдаваясь этим занятиям со всей своей тихой страстью, с которой только может. У неё были прекрасные родители, особенно она любила мать. … Её мать была больна лейкозом. И Ляпис, будучи одиннадцатилетней девочкой, ещё не совсем понимала тогда, что это значит. Она просто хотела, чтобы мама, наконец, приехала домой, а не лежала в этой белой палате. Когда Лазули исполнилось четырнадцать, её мать скончалась, и, буквально через полгода, в их семье появилась новая женщина. Девочка в то время находилась в глубокой депрессии, её отец пытался помочь ей: проводил с ней больше времени, развлекал всячески, но, стоило «новой маме» появиться в новом доме, как этого не стало. По старым шаблонам, она не смогла принять мачеху. Да и та не была настроена воспитывать «уже сформированного подростка», поэтому Ляпис пришлось забыть любой любовный жест в свою сторону.
***
Лазули касается тела Перидот снова и снова, вдыхая золотой дым, что сочится из лёгких Лаирд, смешивается с дикими волнами бушующего океана и отравляет своим ароматом обеих девушек, дурманя и распаляя ещё больше. Лазули сжимает в руках грудь, кусает её и целует, Хризолит не знает, куда себя деть, ведь Ляпис до этого никогда не была такой… подвластной своему настроению. Каждое её движение, каждое касание, каждый поцелуй и укус, каждый смешок и взгляд, завладевающий всем вниманием блондинки — всё было пропитано необузданностью и яростью. Перидот краем сознания думает, что она ни черта не знает Ляпис, мать её, Лазули. Потому что синие глаза стали почти чёрной сталью; потому что дыхание стало ледяным ветром; потому что в воздухе всё искрится от молний; потому что в ушах не сладкий шёпот, а раскаты грома.***
Как выяснилось, у Лазули есть и сводная сестра — Блю. Они были одного возраста и чем-то даже похожи, только девочка с выпирающими рёбрами и болезненно-бледной кожей была очень слабой и тихой. Мать её просто на руках носила и опекала чрезмерно. Лазули завидовала и из-за этого даже начала ненавидеть «младшенькую». Однако, всё как-то поменялось само собой, стоило девчонкам пойти в школу. Блю часто задирали и доводили до слёз просто так, просто потому, что «реакция была очень милой». После полутора месяцев простого игнорирования, Ляпис сидит на ступеньках крыльца школы с окровавленными костяшками. Ей честно было плевать на сводную сестру, на мачеху, ей было плевать на себя просто потому, что она была подавлена. В свои четырнадцать её мир рухнул начисто, до основания, а плодородные его почвы превратились в каменистое ничего. Балет, которым она жила, треснул также, как и стеклянные ноты, начертанные на рёбрах — не стало ничего абсолютно. Нутро Ляпис Лазули превратилось в ничто, она была сломлена потерей матери, отца, а затем и себя. Её синие глаза тогда стали похожи на грязный лёд от того обилия слёз, что она лила каждую ночь. Молча, без хрипов и криков, зажимая в руках подушку, одеяло или собственные руки, не заботясь о сохранности своего тела. У неё отпал инстинкт самосохранения: ей нужно было ходить в толстовках или с любой одеждой, где были длинные рукава. Чтобы скрыть истекающие кровью лёгкие, рёбра, горло. Ей было наплевать до тех пор, пока она не увидела Блю, которую пихнули на парту, но девчонка запнулась о чью-то сумку и в падении цепляется за угол парты.
В голове начинает шуметь.
***
— Твои руки слишком холодные! — хрипит Перидот, когда чувствует, как длинные пальцы скользят под лёгкие шорты, оттягивая резинку в сторону. Ляпис игнорирует это, целуя губы до крови. Снова. Лазули не понимает более ничего, она не слышит ничего, кроме вдохов-выдохов Хризолит, не чувствует ничего, кроме бархатной кожи под подушечками пальцев и немного, совсем чуть-чуть, испещрённой сеткой шрамов на правой стороне грудной клетки, на спине и на внутренней стороне бедра. Девушка касается каждого шрама, она целует каждый из них, самозабвенно вдыхая синий мёд, наполняя им свои лёгкие, разбавляя свой внутренний солёный океан сладостью. Зелёный взгляд подёрнут золотистым дымом, Лаирд упирается в плечи второкурсницы, хрипит, стонет, рычит и ругается матом на резкое прикосновение или укус, оставляет полосы на спине Ляпис, поджимает ноги в коленях и уже не может держать своё тело, поэтому падает на столешницу. Лазули снова усмехается, прикусывая кожу с внутренней стороны бедра, стягивая с Перидот нижнее бельё.***
Она ринулась с коридора, по которому шла к выходу, швырнув сумку с учебниками в лицо ученика, что стоял рядом с тем ублюдком. Рюкзак прилетает тому прямо в голову, не ожидая такого, ученик, что был явно старше Ляпис года на два, теряет равновесие и оказывается на полу.
Сквозь трещины в рёбрах, по капле, начало просачиваться что-то жидкое.
Молча, глядя на всех из-под уже на тот момент синих волос, Ляпис сшибает обидчика с ног, набрасываясь на того и начиная яростно бить до крови. И останавливается только тогда, когда её тянут за рукав блузки. Она останавливается и резко поворачивает голову, видя перед собой бледное личико, лохматые льняные волосы, и кровавую дорожку, что вытекает из-под ладони, лежащей на левом глазу. И эта робкая улыбка, полная вины, смущения и невероятной благодарности. Позже Ляпис будет часто смотреть на Блю негодующе, холодно и с толикой презрения, наблюдая за тем, как хрупкая, болезненная девчонка будет бинтовать её раны, обрабатывать ссадины и синяки. А после и вовсе будет благоговейно поглаживать забавные голубоватые пластыри на своей переносице, пальцах и лбу.
Внутри Ляпис нет больше руин. Их поглощает синий-синий океан.
***
Язык скользит вдоль пресса, опускается ниже, к паху, игриво касаясь комка нервов. Пальцы скользят в влажное лоно, и Лаирд слышит, как рокочущий гром, волны, ледяной ветер и солёный воздух смешиваются в хриплое «Перидот». Она выгибается, сжимая в руках синие пряди, наперебой выговаривая на английском и на русском, задыхается и игнорирует холодную столешницу, по которой мечется в разные стороны. От контраста температур на её коже появляются мурашки, а из-за холодных пальцев внутри становится дурно-сладко. Она не соображает более, позволяя Ляпис творить всё, что той так хочется, погружаясь добровольно в синюю пучину, имя которой — Ляпис Лазули. А Лазули и сама будто ждала этого, всячески искушая и подталкивая к этому, глотая мёд со вкусом меланхолии и эскапизма, с упоением поглощая запах табачного дыма и солёного воздуха, поглощая всю Лаирд, что добровольно дала себя утопить во всём этом. Ляпис двигает пальцами быстрее, слизывая сок и поднимаясь к лицу своей девушки, смотря тёмным взглядом в зелёные глаза. Она ухмыляется победно и немного надменно, с ехидностью наблюдая за тем, как Хризолит уже не может и пары слов связать, как она выгибается всем телом, не зная, куда деть руки, куда деть всю себя, чтобы просто уже получить разрядку, чтобы достигнуть финала, потому что только в случае с Ляпис наслаждение может стать ядом, который медленно отравляет тебя, проникая вместе с воздухом в твоё горло и лёгкие, а с них распространяясь уже по всему организму. Она не знает, как разомкнуть губы так, чтобы с них вырвались не хриплые стоны-всхлипы, а осмысленные слова. Потому что сейчас мыслить ни черта не выходит совершенно. Но Лаирд есть Лаирд. Она сжимает зубы, облокачивается на дрожащие руки и, не контролируя своё тело, которое бьёт крупная дрожь, произносит почти без дыма: — Ляпис, чёрт тебя… дери, гх-х-х, — девушка опускает голову из-за того, что Лазули специально делает резкий толчок, вводя два пальца почти полностью. Ухмылка на её лице стала шире, но Перидот пытается продолжить, не поднимая головы. Ляпис не видит её взгляда из-за зелёных прядей, что спали на лицо и плечи. — …Пожалуйста, доведи уже до конца. — Скажи, что любишь меня. — Холодно отвечает Лазули, не меняя более темпа, истязая Лаирд пуще прежнего. — Я л- х-х, — задыхается Перидот, запрокидывая голову назад. Обладательница синих волос припадает к шее, целуя и прикусывая кожу, оставляя всё новые и новые отметины. — Я люблю тебя. — Доносится со стороны мелкой. На русском. Ляпис фыркает. — Скажи ещё раз, — второкурсница не говорит, она выдыхает всё это морским ветром, пьянённая такой близостью, таким вкусом, таким океаном внутри и снаружи. Опьянённая синим мёдом. — Я люблю тебя. — Пальцы зарываются в синие пряди, перебирают их и сжимают. А после, руки обессиленно скользят по шее вниз, на плечи, что уже расслабились. С губ Перидот срывается тяжёлое дыхание, она кладёт голову на плечо Ляпис, которая нежно прижимает вмиг ослабевшее тело к себе, зарываясь носом в зелёные пряди, слушая каждый выдох и понимая, что океан завладел ею слишком внезапно и быстро, однако… — Я люблю тебя. — На неё смотрят глаза, в глубине которых меркнет зелёный огонь эскапизма. Но на его месте загорается такое же зелёное, но более яркое, чувство, в котором Перидот только что тихо признаётся. Её руки ложатся на щёки и привлекают к себе. Лаирд целует мягко и сладко, на вкус как чёртов мёд. — Нравится тебе или нет, но люблю, ты, наглая, самодовольная, ревнивая и прекрасная Ляпис, чёрт бы тебя побрал, Лазули. В ответ она слышит смех, ответный «чмок» и протяжное, наполненное весельем и такой же любовью: — Да-а.
