Мракъ

      Частые шаги мелкой дробью стучали по брусчатке улиц. Сквозь ночные сумерки, перепрыгивая через лужи и камни, громко и тяжело дыша, бежало маленькое существо, закутанное в несколько затёртых от старости платков. Оно подбегало к каждому дому и, вставая на цыпочки, чтобы прочесть номер, спешило дальше. Дождь немилосердно хлестал ребёнка, а жестокий ветер срывал платки. Из-под складок ткани появилась маленькая головка с большими карими глазами. Девочка подбежала к следующему дома и, увидев номер, облегчённо выдохнула. Она вскочила по низкой лесенке ко входу и изо всех сил потянула за железную ручку. Сперва дверь не желала поддаваться. Но затем, сжалившись над промокшей маленькой гостьей, со скрипом отворилась. Девочка вбежала внутрь и, судорожно оглядываясь по сторонам, подошла к одной из двери. Она сверилась со смятым клочком бумаги, который всю дорогу был зажат в её ладони, и кивнула. Это была та самая квартира. Гостья сглотнула ком в горле и, подняв голову, посмотрела на кнопку звонка. Она находилась слишком высоко, и девочке пришлось подпрыгнуть, чтобы на неё нажать. Раздался оглушительный звонок. По худым пальчикам прошла дрожь, платок спал с плеча. Минута, две, три. За дверью молчали. Маленькой посетительнице начинало казаться, что ей никогда не откроют. В широко раскрытых глазах блеснуло отчаяние. В необычайном волнении она вновь потянула дрожащую руку к звонку, но за дверью раздались тихие шаги и скрип ключа. Девочка, опустив голову, замерла в ожидании.       Когда дверь распахнулась, она не сразу решилась посмотреть на хозяйку квартиры. Но, услышав над собой спокойный и миролюбивый женский голос, маленькая посетительница всё же подняла голову и бросила пугливый взгляд на вышедшую к ней девушку. Она показалась ей очаровательной. Маленькую гостью заворожили тёмно-зелёные глаза и строгое вытянутое лицо, обрамлённое каштановыми волосами. - Кто вы? – строго произнесла девушка, с недоверием осматривая стоявшее перед ней маленькое вымокшее существо. - Простите пожалуйста, я вас, наверное, разбудила. Я вовсе не хотела, но мама сказала, что нужно идти теперь, ночью, что до утра ждать никак нельзя. Папа говорил ей, что не стоит меня отправлять, но она на него накричала. Она совсем больная, моя мама… – залепетала девочка, с простотой и искренностью смотря на собеседницу. - Что вам нужно здесь? - Мама дала мне адрес квартиры, где живёт мой старший брат, она его очень просила к ней сейчас же прийти, потому что там… Там… - нижняя губка девочки слабо дрогнула, а глаза заблестели. - Так вы сестра Глеба Александровича Беспалова? – голос говорившей стал более мягким и даже дружелюбным. - Да, да! Он здесь? Можно мне к нему? - Так что же вы сразу не сказали? Я бы не держала вас в коридоре так долго. Проходите скорее. Вы совсем промокли, вам нужно обсохнуть и отдохнуть. - Спасибо, вы, вы такая добрая! – воодушевлённо воскликнула маленькая гостья и, шагнув в тёмную комнату, остановилась у порога, не решаясь идти дальше. - Что же вы стоите? Раздевайтесь. Будете чай? - Я бы с радостью, но мне совсем-совсем некогда, там мама ждёт…       Мария кивнула головой. - Хорошо, сейчас позову вашего брата. Но платки всё таки снимите, я дам вам своё детское пальто, в нём вам будет теплее. – девочка неуверенно сбросила грязные сырые платки и, стыдясь своего ветхого платьица, опустила голову. – Положите сюда. Хотя нет, давайте, я сама положу. Садитесь в кресло, я сейчас приду.       Старшая Ивина направилась в комнату Беспалова. Хмурое лицо выражало сильное беспокойство. Появление девочки оторвало её от важного дела, которое необходимо было закончить сегодня и от которого зависела её судьба. «Может быть, знак?» - подумала старшая Ивина, но тут же отмахнулась от этой мысли и усмехнулась над собой.       Дверь в комнату оказалась незапертой. Мария вошла. Беспалов неподвижно лежал на постели с открытыми глазами. Она приблизилась к нему и опустилась на стул, стоявший рядом. Глеб не пошевелился. «Как мёртвый» - поморщившись, подумала девушка и дотронулась до плеча родственника. Тот тотчас же вздрогнул и, точно очнувшись, с раздражением посмотрел на неё. - Зачем вы пришли? – глухо спросил он. - Я уж подумала, что вы мёртвый лежите. Признаться, Рудаков выказывал мне некоторые опасения насчёт вашего здоровья после известия о смерти Романа Алексеевича. Он даже предположил, что вы попробуете руки на себя наложить. Но вы, как я погляжу, в полном порядке, - с презрением произнесла Мария. - Если вы пришли только затем, чтобы говорить о том, то можете уходить. Потому что ни вам, ни Рудакову я не сообщу своих мыслей и чувств, - холодно ответил он.       Старшая Ивина пристально на него посмотрела и поджала губы. - Скверно же вы обо мне думаете, Глеб Александрович, но полно. К вам сестра пришла. Она вас в гостиной ждёт.       Беспалов вскочил и, ничего не отвечая, в одной незастегнутой рубашке и брюках выбежал из комнаты и бросился к креслам, где, перепугано осматриваясь по сторонам и дрожа от волнения, сидела Настя. Увидев брата, она пронзительно вскрикнула. Он опустился перед ней на колени и в порыве стиснул малерькие пальчики. - Что случилось? – с тревогой спросил он. - Мама просила позвать тебя, потому что там… Там… - Что там? – с нетерпением прокричал Глеб. Девочка испугалась и вжалась в кресло. - Там Ванюша. Ему с утра плохо стало. Папенька доктора пригласил, а доктор сказал, что поздно и нужно священника. Мы позвали. Он его отчитал. А Ванюша всё плакал и плакал, а когда кончилось, он замолчал. Улыбнулся так, радостно-радостно. Я сказала маме, что кажется поправляется, а она только отмахнулась. А потом посмотрел на нас всех и… - голос сорвался. - И вы меня весь день не звали? - Маменька тебя отвлечь боялась, - беспомощно пролепетала Настя. - Сейчас же идём, сейчас же! – воскликнул Беспалов и вышел в коридор.       Он наспех натянул сапоги на босые ноги и накинул пальто. Взяв сестру на руки и прижав её к себе, он во всю прыть побежал домой. Он не обращал внимания ни на ледяной ветер, ни на дождь, который холодными струями тёк по его спине и плечам. «Скорее, только бы скорее!» - мелькало в его голове, и он, перескакивая лужи, мчался к мёртвому брату и убитой горем матери. Когда Глеб добрался и наконец-то распахнул дверь, он замер, пораженный ужасом сцены, которая разворачивалась перед ним.       В центре комнаты стоял крохотный грубо сколоченный гробик. Катерина, сидевшая рядом с ним на коленях и не замечавшая ничего вокруг, громко стонала и кричала. Её крики прерывались жуткими приступами кашля. Она давилась кровью, но горечь и тоска в её сердце были так сильны, что если бы она замолчала хоть на миг, они бы разорвали ей сердце. Настенька тотчас же бросилась к матери и принялась оттирать кровь платочком, но женщина оттолкнула её. Кирилл, стоявший у изголовья, печально кивнул Глебу. Он был бледен и очень худ. Его померкшие глаза навыкате смотрели на всё с нечеловеческой болью и мукой. Правая рука гладила светлые кудрявые волосики мёртвого мальчика, умиротворённо улыбавшегося страшной безжизненной улыбкой. В комнате стоял полумрак, только несколько сальных свечек догорали у икон в углу. Беспалов не решался нарушить страшную тишину. Он подошёл к гробику, наклонился и дотронулся губами до белого лба. Катерина заметила его и, оторвавшись от скорби, беспокойно залепетала. - Глеб, Глеб, сыночек! – её глаза, залитые слезами, горели любовью. - Когда хоронить будете? – с горечью спросил он, отрешённо смотря перед собой пустым, омертвелым взглядом. - Завтра. Я Насте тебя позвать как можно быстрее велела, а она, как всегда, замешкалась, не сумела. Глупая, бестолковая девочка! – со злобой выкрикнула женщина. Она поднялась с колен и подошла к сыну. – А ты что же? Ты так и пришёл? – с изумлением спросила она, складывая руки перед собой.       Глеб ничего не ответил. Он с недоверием смотрел на мать, помешательство которой за последний месяц ухудшилось. Она капризничала, плакала и скулила, как ребёнок, и при этом бранила всех вокруг и всем бывала недовольна. Болезнь испортила её и без того тяжёлый характер, и она превратилась в настоящего домашнего тирана. И только один человек мог успокоить её - старший сын Глеб. - На улице дождь, холод, а он в одном худом пальто и рубашке ходит. Да разве же можно так? Пусть ты себя не жалеешь, но хоть мать, которая для тебя одного всё в жертву принесла, пожалей. Я всех их для тебя отдаю, понимаешь ли ты это?       Эти слова так поразили Беспалова, что он отшатнулся. Его лицо побледнело, как полотно. По нему прошла судорога. - О, мой жалкий век, о, проклятая жизнь. Что же ты смотришь, Господи? – она подошла к иконе и с укором посмотрела на неё. – Разве не видишь, как мы страдаем? Разве не стоят все мои слёзы за жизнь мою честную пролитые их счастья, бедных детей моих? Посмотри на них, Господи, посмотри, что с ними! Защити же их, защити! – громкие истерические рыдания с хрипом рвались из больной груди. – Глеб, отрада моя, счастье моё, я за тебя всё сердце разорвала, всю душу тебе по кусочкам отдала. Мне на них не хватает, не хватает, хочу любить, а нечем. Только выжить бы, только поесть бы. А они ласки требуют, заботы, а я не могу, потому что ненавижу это всё, потому что в этой обстановке весь облик человеческий растеряла. Я всё сплю в последнее время, а им песни петь надо, им сказки нужны, им нужно верить во что-то. А когда не сплю, то кашляю, а кашель, он ведь не только горло, он всю душу выворачивает, все страдания наружу гонит. И кричу, и ругаюсь, и мечусь, а толку? Только ещё несчастнее себя с каждым днём чувствую. Смотрю на них, и сердце кровью обливается. Думаю, зачем же я родила их, зачем? Человек для счастья нужен, а какое же тут счастье, тут мука одна. А вчера лежала и про себя мыслила, что лучше бы им умереть, меньше страданий. И что же? Вот он, умер, а я. Горько, больно, тяжко, а с другой стороны кажется, что ему там легче будет, что, может, оно и лучше умереть. Жестокая я, злая я, и любовь моя неправильная. Я тебя не как дитя люблю, я тебя как надежды свои, как мечты свои лелею. Смотрю на тебя каждый раз и думаю, что где-то там есть лучшая жизнь, где-то там есть здоровые сильные люди, и он среди них, и он один из них. Мы все, мы обреченные, нам ничего кроме смерти не светит, а за ним будущее, за ним новая жизнь, счастливая. Он умен, он красив, он силён, он смел, о, какими только словами не говорю я о тебе в глубине сердца. И оттого так больно мне, когда ты болен, и оттого так страшно видеть, когда ты печален. Я для твоего счастья всё и всех отдать готова, слышишь ли ты, Глеб? Я тебя одного люблю, ты – жизнь моя. Погибнешь ты, и я на себя руки наложу, потому что человеку, чтобы жить надежда нужна, а у меня иной надежды нет. А ты, ты злой, ты этого понять не хочешь, ты не только своей жизнью играешься, ты жизнью всех их играешься, потому что умру я, куда они? Господи, да за что же мне всё это! Ненавидишь меня, так терзай меня одну, одну, а их не тронь, они невиноватые, они для счастья пришли, для счастья!       Катерина сидела на коленях перед иконой и рыдала, заламывая руки. Кирилл стоял рядом с ней и обнимал её, но она отталкивала его руки, желая пережить горе в одиночестве. Настя в испуге забилась в угол и, отвернувшись, тихо плакала, утирая слёзы маленькой ладошкой. Только Глеб замер возле гробика и, держась за него побелевшей дрожащей рукой, смотрел по сторонам жутким немигающим взглядом. - Я вас об этом просил? Нет, не просил. Так зачем вы выдумали? Зачем вы говорите так, когда знаете, что я, может, больше всего в этом мире ненавижу ваши жертвы? Вы хвалите меня, а мне удавиться хочется, потому что не могу этого принять. Я – злой, бездарный, пустой человек. Но все точно с ума сошли, все во мне видят то, чего нет, - с горечью произнёс он. - Пусть так, я тебя всё равно люблю, потому что ты сын мой, дитя моё, – едва шевелила губами Катерина.       Она вся задрожала, а тихие блестящие слёзы покатились по впалым, пожелтевшим от долгой болезни щекам. Не выдержав этого, Глеб упал перед ней на колени и, закрыв лицо руками, склонил голову. Женщина улыбнулась и осторожно провела сухой рукой по его волосам. - За что, за что вы меня любите? – в невыносимой муке произнёс Беспалов. И его лицо впервые стало совсем живым: бледное, точно гипсовое, оно налилось кровью, стеклянные глаза ярко заблестели влагой, а губы распахнулись. Гордый и неприступный, похоронивший своё сердце и душу, он плакал самыми искренними и чистыми слезами, сидя перед матерью и преклоняясь перед ней и её любовью. И всё вокруг замерло, подчинённое великому чувству. «Нет, я не позволю им умереть, я через все переступлю. Пусть я погибну, но они. Они должны жить» - думал молодой человек, смотря на вытянутые и печальные лики святых. В его мёртвой душе поднималось новое, невиданное прежде чувство. Оранжевые отблески догоравшей свечи осветили слабую улыбку.