Captain Crash and the Beauty Queen from Mars

1988. Элсвита Baby, can you tell me just where we fit in? I call it love they call it living in sin. Is it you and me or just this world we live in? I say we’re living on love they say we’re living in sin…  — Пс-с-с, Джульетта! — Хвитсерк ловко перелез через подоконник и спрыгнул на пол. — Родители дома? Элсвита захлопнула книжку — Маргарет Мичтелл, «Унесенные ветром», белоколонные Двенадцать Дубов и сакраментальное «Я подумаю об этом завтра» Скарлетт О’Хары — и улыбнулась. Хвитсерк обнял её сзади и поцеловал в шею, мягко скользя чуть шершавыми губами по нежной коже.  — Уехали на игру. — Элсвита прогнулась в спине, позволяя его ладоням ласкать её сквозь ткань футболки. Эту футболку он же ей и подарил. Такие продавались у него в магазине, вместе с последним альбомом Bon Jovi. Шмотка была ей велика, ибо шилась на мужчин, и всё время норовила сползти с плеча, как сейчас. — Этельгит сегодня… ох, — не договорив, она всхлипнула. — Что ты делаешь?  — А что я делаю? — Хвитсерк выпустил Элсвиту из объятий и присел на пол рядом, уткнувшись лбом в её колени. — Я соскучился, принцесса. Элсвита запустила в его волосы тонкие пальцы, принялась перебирать темные кудри. Отчего-то она знала, что Хвитсерк никогда и никому не говорил, что скучал, никому не признавался в любви: она видела, что в их семье не очень-то любили выражать чувства, и единственным сыном, которому доставалась вся любовь Аслауг, был и оставался Ивар. Но кто знает, что было на самом деле лучше: неумение выражать эмоции или отсутствие их? Родители Элсвиты целовали её на прощание, когда она уходила в школу, но за их механическими, привычными действиями не ощущалось их любви. Элсвита понимала, что стоит ей по-настоящему сильно отклониться от курса, придуманного ими для неё же, и её жестко вернут в рамки «настоящей американской мечты». Если это и была любовь, то весьма своеобразная. Хвитсерк издал мурлыкающий, низкий звук и поднял на неё глаза.  — Иди ко мне… — Прошептал он.  — Родители скоро вернутся. — Элсвита отвела с его лба кудрявую прядь, заправила ему за ухо. — Они не против наших отношений, но вряд ли одобрят, если услышат, как мы… — она замялась и покраснела, и Хвитсерк хмыкнул:  — Какая ты всё-таки принцесса… — Тон его был чуть насмешливым, но не обидным. — Ангелы не начнут ссать нефтью и плакать кровью, если ты скажешь слово «секс». Он потянул её за руку, заставляя сползти на пол и уютно устроиться в его объятиях. Элсвита прислонилась спиной к Хвитсерку, откинув голову ему на плечо.  — Они мучают тебя, принцесса, — пробормотал он ей на ухо. — Они ведь не тебя любят, а идеальную дочь, которую жаждут из тебя слепить, будто ты не человек, а кусок глины.  — Я знаю. Слова Хвитсерка не были для Элсвиты откровением. Всё это было думано-передумано, вертелось в её голове, подобно карусели, и отделаться от этих мыслей было невозможно. Рядом с Хвитсерком она ощутила терпкий вкус настоящей свободы, сладкий и пьянящий, и возвращаться домой становилось всё тяжелее. Она хлопала дверью спальни, вдыхала затхлый воздух их пропитанного придуманными кем-то условностями дома и мечтала бежать, пока горизонт не приблизится хотя бы на милю. Хвитсерк раскрыл ей глаза, и всё чаще Элсвита думала: неужели родители действительно думают, что это нормально — жить, не любя друг друга, просто потому, что люди могут подумать плохое? И неужели кем-то установленные рамки, будто золотая клетка, могут заменить любовь? You can talk but still say nothing, You stay together but alone… Чувство, которое Элсвита испытывала к Хвитсерку, охватывало всё её существо, будто вспыхнувшее от щепки пламя костра. Она не представляла себе, как жила бы без него: дикого и свободного, пахнущего ветром и табаком, просоленного музыкой и живущего звуками собственной гитары. Хвитсерк осторожно касался большим пальцем губ Элсвиты, очерчивая их контур, и она была готова идти за ним босиком хоть на край света, хоть по ножам или раскаленным углям. Иногда, если ей удавалось обмануть родителей, а Джессика могла её прикрыть, она оставалась у Хвитсерка на ночь — в его шумном, странном доме, где вся жизнь была подчинена удобству Ивара. Они засыпали на старой, пронзительно скрипящей кровати, под лукавым взглядом Джона Бон Джови с противоположной стены, и над их головами маячил скошенный потолок мансарды. Хвитсерк целовал Элсвиту на ночь в губы, долго и сладко, но стоило старой кровати заскрипеть от неловкого движения, и Элсвите казалось, будто спящий в соседней комнате Ивар слышит всё до последнего звука. И прислушивается. Is it right to hold you and kiss your lips goodnight…? Но Хвитсерк смеялся и целовал её снова, забираясь ладонью под футболку, лаская её живот и ребра. Элсвита знала, что так — правильно. Неправильно: следовать «американской мечте» родителей, которая была ей совсем не нужна.  — Остался последний год. — Хвитсерк уткнулся носом в местечко между её ухом и шеей. — Давай уедем отсюда, и пошли они все к драугу, принцесса? — Его ладонь выписывала круги у Элсвиты на животе. — Они сломают тебя, принцесса, я отвечаю, или это не я разбил Плосконосому его чертов нос на прошлой неделе… Они сломают тебя, превратят в манекен, такой же, как они сами. И Элсвита знала, что он прав. Она понимала, что простого счастья-несчастья семьи из маленького городка ей будет недостаточно. Хвитсерк подарил ей свободу, научил ценить каждый миг и каждый день. Он любил её, не ограничивая, не запрещая ей ничего, не ломая её и не настраивая под себя, как старый телевизор. Он предлагал ей выбор, но, сказать по правде, этот выбор она сделала уже очень давно. В тот день, когда согласилась пойти с ним на свидание.  — Представляю, какой будет скандал… — Элсвита взяла его за руку, переплела их пальцы. Она могла представить, в каком бешенстве будут родители, которые даже за невинную поездку на концерт посадили её под домашний арест. И плевать.  — Ты нужна мне, — шепнул Хвитсерк, и Элсвита знала, что он серьезен, как никогда. — Разве нам требуется что-то ещё? I call it love, they call it livin’ in sin, пел в голове у Элсвиты Джон Бон Джови. Ничего, ничего им больше не было нужно. Только любовь. 1998. Хвитсерк Элсвита спала, уткнувшись лицом в подушку, и лунный свет мягко серебрил её обнаженную спину. Закуривая очередную сигарету (вообще-то в номере мотеля курить было нельзя, но пожарная сигнализация была хозяевам не по карману, и он хамски нарушал правила), Хвитсерк сидел на узком подоконнике и любовался открывшейся ему картиной: Элсвита завозилась на разворошенной постели, и простыня поползла ещё ниже, обнажая поясницу. Хвитсерк выдохнул дым. Ещё встретившись взглядом с ней в спортзале, он понял, что пошли бы в жопу все эти вечера школьных встреч и пафосные речи бывших приятелей, и ночь закончится именно так: смятые простыни и Элсвита в его объятиях, сладко стонущая его имя, цепляющаяся за его спину. Судьба десять лет гоняла их по кругу, чтобы вновь свести и бросить друг другу в жизни. Хвитсерк смотрел, как тает в воздухе сизый сигаретный дым и думал, что виноват перед Элсвитой, перед его принцессой, его любимой девочкой. Он не сказал ей, что уезжает, не прислал письма, не вернулся к ней и за ней. Он так по-идиотски думал, что она проживет без него, и оказался прав. Она прожила, но ценой оказался задорный блеск в её глазах, её свобода, её сердце. И его — тоже. Они заплатили слишком высокую цену за то, что в последний миг испугались борьбы. Больше такого не случится. Нахрен. Хвитсерк не отпустит её, не упустит, не отдаст. Элсвита изменилась. Она убирала волосы в прически, и тем приятнее было вновь распустить их, зарыться в них лицом. Чуть поправилась: Хвитсерк с удовольствием изучал её тело пальцами, губами, языком, стирая воспоминания о прошлом и запечатлевая в памяти настоящее. Но это была и прежняя Элсвита тоже: она всё так же выгибалась в его руках, стонала, впиваясь ногтями в его спину, в простыни, в его волосы. Всхлипывала и шептала что-то бессвязное, ловила его лицо ладонями и целовала, будто не было этих лет в мучительной разлуке. Его Элсвита, его принцесса.  — Хвитсерк… — Она села на постели, придерживая простыню на груди. — Почему ты не спишь?  — Смотрю, — отозвался Хвитсерк, с удовольствием наблюдая, как Элсвита смущенно прячет взгляд. Не изменилась в этом, как и во многом другом. — Ты охренительно красива, принцесса. — Он потушил сигарету о подоконник, спрыгнул на пол и приблизился к Элсвите. — Так охуительно красива… Она сама поцеловала его, выпуская ткань, за которую цеплялась, как за последний оплот нравственности этого мира.  — Зачем это всё? — спросила Элсвита, утыкаясь лбом в его плечо. — Ты уедешь, я уеду, что мы будем делать теперь, Хвитсерк? Взрослый вопрос требовал взрослого взвешенного ответа, но разве у Хвитсерка он сейчас был?  — Ты думаешь, я уеду без тебя, принцесса? — вскинул он брови. — Тогда ты ничему не научилась за эти десять лет.  — Научилась. — Она чуть отстранилась, обхватила руками колени, сжимаясь в комок среди помятого белья. — Люди бросают людей, даже если очень любят. — Эти слова впились в сердце Хвитсерка тонкими иглами. Он закусил губу, думая, что и сам когда-то оставил её. — Бросают для того, чтобы бежать за своей «американской мечтой», если любимые не вписываются в её идеальность. Родители ломают собственных детей, чтобы вписать круг в треугольник, забывая, что понятия «нормальность» не существует…  — Тс-с-с… — Хвитсерк обнял её и притянул к себе, будто ей было не двадцать семь, а семнадцать. Сколько лет она носила в себе эту боль? Как долго пыталась сжиться с ней, свыкнуться, идти дальше, не обращая внимания на разодранную в клочья душу? — Иди ко мне, принцесса. Взрослая женщина, Элсвита МакАддамс, всхлипывала и дрожала в его объятиях, выпуская всё, что отравляло её, медленно и мучительно, даже если она думала, что справилась с этим. Хвитсерк шептал ей на ухо успокаивающие слова, ласкал её спину ладонью, и думал, что любит её, так любит, что готов бросить свою чертову нью-йоркскую жизнь, потому что без его принцессы она была ему нахрен не нужна. В конце концов, он был хорошим звукарём, его любая студия приняла бы с распростертыми объятиями. С мечтой о группе он расстался еще в школе, понимая, что умения писать песни боги ему не дали, а вот музыкальный слух у него был безупречным. Как и чуйка на музыку.  — Ты думаешь, это возможно? За окном медленно занимался рассвет. Элсвита вытянулась вдоль тела Хвитсерка, оперлась подбородком о его плечо и принялась водить указательным пальцем по его татуировке ворона, которую он сделал несколько лет назад. Хугин. А Мунин распластал свои крылья у него на спине.  — Что именно? — Хвитсерк коснулся большим пальцем её нижней губы. Разговаривая в ночи обо всем, что казалось важным, не замечая спешащих минут, они узнавали друг друга заново. Десять лет оставили на их душах шрамы, излечить которые не могло даже время. Говорят, оно и не лечит — только заставляет забывать о ранах, но некрасивые рубцы остаются и ноют всю жизнь. Разумеется, у Элсвиты были мужчины, так же, как и него были женщины, но здесь и сейчас никто из них был не важен. Бывшие любовники растворялись в отступающей тьме, будто призраки прошлого, и неотвратимость их исчезновения грела сердце. Хвитсерк однажды чуть не женился, а Элсвита всерьез планировала выйти замуж, но её жениху не понравилось, что она проводит на работе больше времени, чем дома. Элсвита обожала свою работу и не собиралась бросать её, хоть и ворчала, что быть адвокатом по разводам в Америке — это гарантированно поседеть к тридцати. Хвитсерк со смехом уткнулся в её волосы: ему было плевать, даже если она станет седой полностью. Они обрастали привычками, будто камни — мхом, но по-прежнему оба засыпали за полночь и с трудом поднимались утром, их чертов «совизм» никуда не делся. Элсвита всё еще любила кофе с молоком, а Хвитсерк предпочитал чай без лимона и сахара. Обоим было давно не восемнадцать, и романтическая свобода старшей школы, оставив на них свой отпечаток, уступила место необходимости жить и работать, иногда через силу. И наверняка Аслауг сказала бы ему, что войти в одну реку нельзя, можно промочить ноги и не перейти на другой берег никогда. Может, и так. Двое взрослых людей, потерявших друг друга на годы, могли измениться, ведь люди меняются, будто океаны, а воспоминаниям иногда лучше оставаться воспоминаниями, но Элсвита всё еще заканчивала за него фразы и не боялась говорить с ним о вещах, что камнем лежали у неё на сердце.  — Мы с тобой уже не школьники. — Элсвита прижалась губами к его плечу. — Мы были вместе, но никогда не жили вместе. Я боюсь, Хвитсерк.  — Эй, — он взял её за подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. — Чего ты боишься, принцесса?  — Я — уже не та девчонка, которая срывалась с тобой на рок-концерт в старшей школе.  — Я тоже изменился. Люди, которые не меняются, остаются всю жизнь идиотами. Это на что-то влияет? Принцесса. — Хвитсерк видел, как сияют её глаза от нежного прозвища, и готов был шептать его бесконечно. — Я знаю тебя. — Он провел ладонью по её щеке, с удовольствием наблюдая, как она прижалась лицом к его руке, будто кошка, жаждущая ласки. Обвел контур её губ пальцем, обрисовал линию подбородка. — Возможно, ты боишься перемен, и это нормально, слышишь? Нормально. Это чертовски нормально — не знать, как ты сможешь ужиться с человеком. И нормально бояться разочарований. Но это не повод не пробовать. Не повод всю жизнь прятаться и мучиться. И, скажи мне честно, принцесса, разве ты не поедешь со мной на Bon Jovi? Элсвита распахнула глаза удивленно, будто не веря, что он спрашивает её серьезно, а потом рассмеялась. Наклонившись, Хвитсерк поцеловал её в кончик носа.  — И если ты всё еще моя принцесса, — шепнул он, прижимаясь лбом к её лбу, — то я только что тебя убедил. Он очень надеялся, что это было так. У него всё ещё был миллион и ещё сто один вопрос об их жизни и о будущем, но лишь один ответ был по-настоящему важен. Now there’s a million questions I could ask about our lives, But I only need one answer To get me through the night… 2006. Элсвита Элсвита пнула носком туфли дверцу машины. Железу ничего не сделалось, зато большой палец ноги пронзила тонкая боль.  — Черт бы тебя побрал! — выругалась она. — Ненавижу! И она не была уверена, ругает она себя или автомобиль. Разумеется, она забыла ключи внутри. Как всегда. Потрясающе просто.  — Мам, не ругайся, — Аслауг Мария смотрела на неё серьезными темными глазами, кривя губы знакомым до боли жестом. Она сжимала в руках любимую куклу, с которой не расставалась даже во сне, и Элсвита подозревала, что скоро придется экстренно эту самую куклу чинить (лечить?). — Ты же девочка!  — Хорошо, не буду. — Элсвита присела перед ней на корточки, поправила вьющийся локон, выбившийся из-под банданы. Аслауг однажды вырастет и поймет, что иногда девочки могут ругаться хлеще мальчиков-футболистов из школьной команды, и в этом нет ничего зазорного. — Ты не устала? Аслауг помотала головой. Гудки в трубке неслись прямо в ухо. Элсвита в очередной раз пнула машину, понимая, что сама виновата в случившемся. Головой надо думать, а не отвлекаться на что попало. Похоже, она и в пятьдесят будет такой, некоторые вещи не меняются, правда? Аслауг что-то мелодично напевала себе под нос: и в кого у неё этот талант? Ей было уже четыре года, и держать её на руках становилось все труднее, поэтому она просто возилась со своей куклой, сидя на капоте автомобиля.  — Папа! — вдруг радостно закричала Аслауг. Элсвита спрятала мобильный в карман — как раз вовремя, потому что знакомые руки обхватили её за талию.  — Опять ключи заперла? — тихо засмеялся Хвитсерк ей на ухо. Его теплое дыхание обожгло ей шею. От него едва уловимо пахло никотином (опять курил, она же просила!) и арбузной жвачкой, и сладкая дрожь прошила Элсвиту с головы до ног, заставляя жалеть, что они не дома, а на улице около Madison Square Garden. — Принцесса, я понимаю, что тебе нужна собственная карета, но, может, на автобусе безопаснее?  — Иди нахрен, — Элсвита развернулась в его объятиях и потянулась за поцелуем, обхватывая его лицо ладонями. Замирая, как и в школе, от вкуса его пропитанных никотином губ. С их первой встречи прошло восемнадцать лет, но некоторые чувства (эмоции, ощущения) не изменятся и через пятьдесят. Почему-то она это знала. — И сам езди на своем автобусе с ребенком, если тебе так это нравится! Я посмотрю, насколько тебя хватит, отец года, — шепнула она, перемежая слова короткими поцелуями. Где-то на фоне Аслауг Мария отчетливо заявила «Фу! Прекратите!».  — Это что за возмущения? — Хвитсерк подхватил Аслауг на руки, поправил бандану у неё на кудрях. — Кто-то хочет остаться без сладкого на ближайшую неделю?  — Ты этого не сделаешь, — заявила Аслауг, хитро улыбаясь, как умеют только дети. — Никогда не делал! Элсвита смотрела на них, прислонившись спиной к машине, и думала, что это стоило всего на свете: и десяти лет одиночества и потерь, и первых попыток притереться друг к другу после осознания, как неотвратимо они оба изменились, и громких их ссор с не менее громкими примирениями. И даже периодическое непонимание уже потеряло былую важность, хотя казалось катастрофой. И было ли оно вообще хоть когда-то важно? Это стоило нервно дрожащих пальцев на регистрации брака, и очень хорошо знакомая Элсвите судья ухмылялась, глядя, как трясутся у обоих руки, пока они ставили свои подписи. Это стоило их общего страха, когда врач сообщил, что Элсвита беременна, а её мучения во время родов Аслауг (Элсвита материла весь мир и Хвитсерка вместе с ним и, перемешивая крики с ругательствами, клялась, что никогда, никогда больше даже спать с ним не будет) и вовсе казались мелочью. Первый год после рождения Аслауг стал испытанием, но они и через это прошли. Хотя, конечно, Хвитсерк периодически сбегал на студию, чтобы поспать, но Элсвита не могла его в этом винить. Иногда и она сама оставалась ночевать на диванчике в адвокатской конторе (разумеется, оставив Хвитсерку бутылочки с молочной смесью и четкие указания, что делать, если Аслауг начнет реветь), где давно уже стала полноправным партнером, и её имя теперь красовалось на вывеске на дверях. Жизнь есть просто жизнь, не так ли? И важно лишь то, как люди с ней справляются. Теперь им уже не восемнадцать, и даже не двадцать восемь, и житейская мудрость, пришедшая к ним с годами, не раз и не два спасала их брак. Но в одном Элсвита была уверена, одно знала на миллион и двести процентов: они созданы друг для друга. И у Бога всегда, всегда был для них собственный план. Хвитсерк щелкнул Аслауг по носу.  — Идем, принцесса. — Он нацепил Элсвите на шею плотный глянцевый прямоугольник с яркой надписью GUEST. — Джон Бон Джови не будет ждать. На свете было много вопросов, на которые Элсвита всё еще не знала ответа. Почему убили Джона Кеннеди? Как Земля носила Адольфа Гитлера? Почему The Beatles стали так популярны? Ответы искать можно было бесконечно и спорить до хрипоты в голосе. Иногда они с Хвитсерком и спорили, пока пили вино в гостиной (Аслауг обычно уже спала) или валялись по редким выходным в кровати, ожидая, пока неугомонная дочь (маленький монстр, как смеялся Хвитсерк) заявит на них свои права. Элсвита подозревала, что вопросов без точных ответов могут быть тысячи и десятки тысяч. Зато она знала точно: кто бы в своё время не звал их отношения греховными (здравствуй, мама!), кто бы ни осуждал их, это была любовь. И они вырастили её сами.