Te Quiero Puta!

      Тилль сидел на заднем сиденье, с обеих сторон его поддерживали. Он был совершено разбит, и только иногда вскидывал глаза. Машину вел Флаке, и Тилль видел только его руку, держащую рычаг тормоза, и верхнюю половину лица, отраженную в зеркале. Обычно мягкий взгляд голубых глаз клавишника был суров – Флаке сердился и сдерживал себя, чтобы не дать газ в полную силу.       Только сейчас вокалист почувствовал, как у него все болит после столкновения с быком. Окружающее пространство начало заплывать черно-зеленой пеленой, тяжелая как котел голова склонялась то на одно плечо, то на другое. Если бы к обмякшему телу не были приставлены четверо, Тилль уже давно бы растянулся на сиденье, как на кровати. В машине стояла жара, противно пахло раскаленной синтетической обивкой и бензином.       Тилля совсем разморило – он склонил голову на мягкое плечо ритм – гитариста и понемногу забылся. Все молчали, замерев, чтобы не нарушить его покой. И когда подъехали к гостинице, встала трудность, как вытащить Тилля и доставить в номер.       Расталкивать его все боялись, потому что характер вокалиста был такой же тяжелый, как он сам. Растерянные гитаристы и барабанщик слепо следовали командам Флаке и не решались спорить. По правде сказать, их немного задело то, что клавишник, которого они всегда особенно высоко не ценили, вдруг стал ими командовать. Сам Флаке действовал совершенно бескорыстно, повинуясь внезапно возникшему желанию помочь. Он сам боялся и недолюбливал Тилля, но клавишник понимал, что только он может спасти фронтмена. Общими усилиями Тилля все-таки поставили на ноги, и довели до гостиницы, а там музыкантам уже предоставили носилки.       Когда обессилевший вокалист рухнул на кровать, Флаке отослал остальных в аптеку и стал осматривать больного. Негнущимися от неловкости пальцами расстегивая мокрую полосатую рубашку Тилля, Флаке бормотал про себя: «лишь бы ничего не случилось, лишь бы обошлось».       Ища нанесенные быком повреждения, Флаке невольно задержался взглядом на шрамах и ожогах, которые Тилль получил на концертах. Для группы , всегда использовавшей огнеметы и пиротехнику на выступлениях, ожоги второй степени и расшибленные лбы были обычным делом . Флаке знал это на себе – на каждом концерте его поджигали… но сейчас было дело пострашнее.       По-врачебному отстранено щупая мощный торс вокалиста, Флаке заметил уставленный на него зеленый глаз. Сморщившись, Тилль спокойно и грустно на него смотрел. Клавишник инстинктивно отдернул руки и, когда глаз закрылся, продолжил.       Он обнаружил несколько неглубоких ран и помятых ребер. Как раз вернулись парни с перекисью водорода и бинтами. Флаке сделал все, что мог, и остался дежурить с Тиллем. Пауль, Шнай, Рихард и Оливер ушли разбираться с фотографом и обещали к вечеру принести снимки.       Флаке пересел на свободную кровать. Одним глазом он следил за Тиллем, который лежал бревном, а другим читал забытый кем-то испанский журнал, не понимая ни слова, в то время как мысли были заняты совсем другим. Он думал,что во всем виноват фотограф, отнесшийся к делу слишком творчески. Флаке оглянулся и с отвращением отметил, что одет в костюм с фотосессии. Его собственная одежда была в другом номере, поэтому Флаке только развязал галстук.       Напротив кровати висело зеркало, и клавишник заметил что его нежные черты стали тверже. Щеки горели как в огне, кожа шелушилась, пушистые пряди слиплись. Флаке заправил мешающиеся волосы за уши, и, кинув последний взгляд на спящего Тилля, вышел купить чего нибудь на ужин. За год, проведенный в Малаге, клавишник узнал город достаточно хорошо, но сегодня почему-то боялся остаться один. Он не знал языка, и чувствовал себя лишним. Длинноволосый, ростом почти в два метра, худой как скелет мужчина в огромных очках бросался в глаза даже тем, кому не было дела до окружающих. Вечер еще не наступил, но из подвального бара, куда музыканты однажды ходили смотреть фламенко, уже доносилось глухое бряцанье гитар и заглушенное пение. Стало уже не так жарко, и теплый воздух ласкал лицо.       Чувствуя себя вором, Флаке взял две банки пива и, свернув на боковую темную улицу, осушил их чуть ли не залпом. У него тряслись руки, он без конца поправлял волосы.       Музыкант вдруг понял, что очень боится за Тилля и поспешил вернуться в гостиницу.