Травень

- Это за мои грехи. Цыган заговорил, когда Барби уже пару часов как счел его мертвым. Голову не поднимал. Так и остался лежать, раскинувшись на ерзающей, переплетающейся, покачивающейся перине из щупов. Барби с трудом разлепил глаза. Провел ладонью по заплаканным векам, а потом спросил: - Что? Цыган молчал. Металлическая капсула серебрилась на его груди, клюнув в ямку между ключицами и устроившись там, словно драгоценный кулон. - Это за мои грехи, - спокойным, каким-то задумчивым голосом сказал Цыган. – Я не мог оставаться в городе. Мне было противно… и я ушел. Барби провел языком по пересохшим губам. - Избавился от чипов, - продолжал Цыган. – От нейроконтактора… От всего избавился, чтобы не нашли. Но в пригороде тоже как-то нужно выживать. Сам знаешь – пока вы там планету спасаете, в пригородах какая-то полная жопа и средневековье… Барби кивнул. То, что творилось в пригородах, иной раз даже «средневековьем» трудно было назвать. Такое ощущение, что эволюция остановилась и пошла вспять, постепенно превращая людей в зверье. - На востоке Иглоу есть поселок, - с трудом проговорил Цыган. – Верхние туманы. Неплохой поселок – крепкие стены, почти никаких серьезных аномалий вокруг… Я туда доставлял женщин. И контрабанду по мелочи, сам знаешь – оружие, бензин… но чаще – женщин. Барби сглотнул, молча дернув кадыком. Трудно было осуждать Цыгана за то, чем он зарабатывал. Женщины в пригороде не были товаром. Женщины были слабыми, и потому всеми путями искали себе покровителей. Девчонки из крохотных деревушек сами напрашивались к таким как Цыган, чтобы под конвоем, ежечасно отбиваясь от мародеров, добраться в поселки покрупнее. Куда-нибудь, где есть стены, нет аномалий, а сильные взрослые мужчины смогут их прокормить. - Представь, - тихо сказал Цыган. – В городах побороли сексизм… Наконец-то мы наравне. Совсем. Совсем наравне! Мужчины и женщины. А я доставлял девчонок, Барби, я доставлял девчонок как товар, потому что… ну… потому что они сами себя считали товаром, сами этого хотели… Голос его стал неразборчивым. Барби протянул руку, на секунду забыв, что их разделяют шесть метров пустоты и шевелящихся щупов. Потом вспомнил. Сжал пальцы в кулак и опустил руку, уронив ее вдоль тела. Цыган говорил правду. В городах об этом не думали, в городах всё было хорошо – там были женщины и были мужчины, и было полное, абсолютное равенство между ними. Процедура внематочного вынашивания позволяла мужчинам иметь детей, если они того хотели. Применение экзоскелетов позволяло женщинам быть военными или работать в службах спасения – если они того хотели. Разница между полами размылась еще в тридцатых, и с каждым годом становилась все более зыбкой. В городе всё было хорошо… И город забыл. Забыл о том, что в пригородах, где люди перебиваются без технологий, без электроники, даже без нормального обеспечения едой и водой, - всё по-другому. - Ты не виноват, - твердо сказал Барби. – Это никакие не грехи, это… Цыган засмеялся. Барби даже не сразу понял, что это смех – хрипящая, сипящая, хлюпающая в его легких какофония. Потом Цыган закашлялся и прикрыл лицо рукой. Помолчал немного. А потом громко, внезапно ясным и чистым голосом сказал: - Травень. Отпусти его. Щупы остались неподвижными. Даже не дрогнули. Зато дрогнул Барби, сжав кулаки и медленно, всем телом потянувшись вперед – туда, где виднелось облитое звездным светом тело Цыгана. - У нас все получится, - быстро сказал он. – Мы найдем нейроконтактор, вызовем подмогу и уйдем отсюда. Вместе! Цыган его не слышал. - Отпусти его! – громко, властным спокойным голосом приказал он. – Отпусти его сейчас же. Я этого хочу! Барби ощутил, как щупы медленно скручиваются на его теле. Сжимаются, стискивая кожу до синяков, впиваются в мышцы и перекрывают крупные артерии. Он захрипел и взбрыкнул ногами, а потом повис, понимая: это конец. Они и впрямь не выберутся. Умрут здесь, в этом дурацком ущелье, потому что Травень так решил. Впрочем, Цыгана такой расклад не устраивал. - Я не буду есть, - твердо сказал он. – Если ты ему хоть что-нибудь сделаешь, я не буду есть и сдохну. И живи потом без меня, как хочешь. Секунды сыпались бесконечным потоком – тонкой струйкой песка, вытекающей из руки. Барби чувствовал это так отчетливо, словно это была его ладонь. И его песок. И он пытался сжать пальцы, чтобы песок перестал утекать сквозь них, но рука его не слушалась. Потом щупы опали. Барби выскользнул из них, словно мокрый обмылок из рук, и грохнулся в упругое, пружинящее чрево Травня.

* * *

Какое-то время они оба молчали, Цыган – устало и равнодушно, Барби – пытаясь совладать с адской резью в ногах. Потом он встал на четвереньки и попытался ползти, попытался бежать, попытался сделать хоть что-нибудь. - Уходи, - сказал Цыган, и голос его был тихим и равнодушным. – Уходи. Это мои грехи, не твои. Барби задышал громче, ощущая шевеление над головой. Завитки щупов колыхались, сплетались в чудовищные косы, и где-то среди них виднелось тонкое, длинное, обласканное звездами тело Цыгана. Оскальзываясь на черных буграх, цепляясь босыми ногами за каждый камень и каждую зазубрину в «створках» Травня, Барби медленно вывалился наружу. Оглянулся, быстро дыша и пытаясь сориентироваться, выставил руки перед собой и пополз. Он твердо знал, куда ему нужно – туда, где чудовищная пасть Травня соприкасается со скалой. Именно там разбросаны остатки его вещей. Медленное шевеление Травня бросало в дрожь: каждая клеточка в теле Барби, каждый его нерв, каждый волосок на его коже были пропитаны смертельным ужасом. Трудно было оставаться тут и что-то делать, зная, что в любой момент из темноты может выстрелить тонкий щуп, ухватить тебя и затащить обратно. Но Барби не мог встать, развернуться и уйти. Не мог бросить Цыгана. Только не теперь, когда до свободы было рукой подать. Вокруг челюстей Травня было разбросано множество вещей – похоже, людей ему скармливали неоднократно. Пару раз Барби натыкался на одежду, какие-то старые ботинки и комбинезоны… Похоже, мародеры выбрасывали износившуюся одежду, найдя себе вариант получше. Один такой комбинезон Барби отряхнул, а потом медленно, едва справляясь с негнущимися конечностями, натянул на себя. В паре мест комбинезон порвался, на бедре его проело что-то жгучее, вроде кислоты или огня, но все-таки это было лучше, чем ничего. Потом Барби схватился за что-то в темноте, не удержался, заелозив руками в пыли и каменных обломках, опрокинулся и рухнул на спину. А рядом с его лицом, взметнув пыль, упали половина черепа, старое электроружье и серебристый чехол из углепластика.

* * *

Барби знал, что это будет больно. Вогнать штырь в едва зажившую, не очищенную хирургами контактную полость – все равно что воткнуть себе в глаз шариковую ручку, а потом еще подергать её туда-сюда. Барби знал, что это будет больно… но даже не подозревал, насколько сильно. Когда нейроконтактор вошел в ушную раковину, Барби закричал, срывая голос и обдирая руку о камни. Боль прострелила его сверху вниз – почти как оргазм, только наоборот; и намного, намного насыщеннее. Боль ударила в корни зубов, свела судорогой пальцы на руках, прокатилась до паха и отозвалась там странным чувством, таким мучительным, словно Барби получил битой по яйцам. Потом пришел звон. Барби закричал снова, стискивая голову руками, упав лицом на землю и наверняка расшибив лоб – но даже не заметил этого. Он понимал: звон – это хорошо. Это значит, что струны нейроконтактора выпрямляются и закрепляются на отведенных для них местах. Потом звон утих. И Барби остался на камнях, окруженный чьими-то вещами и костями, безмолвный и безутешный. Рыдающий навзрыд. Ему понадобился почти час, чтобы успокоиться. Барби не заботило, что он все еще валяется под боком у Травня, и из темноты могут показаться щупы, ухватить его и затянуть в пасть. У него не было сил, чтобы волноваться о такой херне. Придя в себя, Барби с трудом поднял руку и прикоснулся к верхушке нейроконтактора. «Барбара Бейтс, аттестат персонала, технический код А, А, Сигма, шестнадцать, один, два ноля…» «В доступе отказано». Барби провел ладонью по лицу, стирая пыль, кровь и пот. Уселся на земле, кое-как скрестив ноги перед собой. «Барбара Бейтс, аттестат персонала, технический код А, А, Сигма, шестнадцать, один, два ноля, четыре, девять, код проекта – Хотел, Майк, четыре…» «В доступе отказано». Не удивительно. Городские протоколы предписывали регулярную смену паролей. Чтобы связаться со службой спасения, Барби нужна была информация, которую ему неоткуда было получить. «Барбара Бейтс, аттестат персонала, запрос смены пароля…» «Запрос отклонен». «Барбара Бейтс, аттестат персонала, запрос в ремонтное подразделение сто четырнадцать дробь один…» «Запрос отклонен». Барби стиснул зубы. Шевеление за его спиной стало громким, почти невыносимым, и он подумал: надо уходить. Надо уходить, добираться до города пешком и вызывать подмогу, пока Травень опять его не схватил. «Развернуть интерфейс для связи со спутником.» Последняя попытка. Если это не сработает… «Исходный код, запрос на редактирование данных. Запланированные технические работы по устранению поломки от тринадцатого ноль пятого, личность программиста-корректировщика – Барбара Бейтс, технический код А, А, Сигма, шестнадцать, один, два ноля…» Вообще-то – Барбара Бейтс младший. В честь матери. Отец любил супругу так сильно, что и мысли не допускал назвать ребенка в честь себя. Границы между женскими именами и мужскими к тому моменту уже стерлись – горожане регистрировали детей раньше, чем узнавали их пол посредством ультразвука. Мир равных возможностей. Мир, из которого сексизм был выдран с корнем. ... кто же знал, что этот мир так скоро начнет разваливаться, и один пол снова начнет зависеть от другого, подчиняться другому и высмеиваться другим, как «слабый» и ни на что не годный, кроме самого очевидного – рождения детей? Кто же знал, что такие как Цыган снова будут гнать через пригороды живой товар… «Личность программиста-корректировщика подтверждена. Доступ к исходному коду открыт.» Прошло сколько… месяц? Два? А в Иглоу так и не отправили новую техническую группу. Зачем, если спутники «Воронки» до сих пор не сошли с ума? Барби широко усмехнулся. Надавил пальцем на головку нейроконтактора, подключаясь к «Воронке» и её программному нутру. Он делал то, чего все так боялись: переводил ближайший спутник в режим охраны и очерчивал ему территорию для патрулирования. Так, чтобы в неё попал Травень – гигантская холоднокровная пасть, которая может замерзнуть, как и любое растение. Вот только растение можно положить в морозилку, а для Травня нужно что-то покрупнее. «Изменить желаемую температуру воздействия. Минус пятьдесят градусов по Цельсию. Сброс. Минус пять градусов по Цельсию. Ввод.» … ровно столько, чтобы Цыган не умер от переохлаждения. Пусть Травень замерзнет, замедлится, пусть его гигантские щупы скует лед… «Изменить желаемое время воздействия. Сто восемьдесят минут. Ввод.» Барби с трудом поднялся на трясущихся, подгибающихся ногах. Уперся рукой в каменистый склон, ощущая, как ветер треплет его отросшие волосы. «Запустить охранный протокол. Запустить поиск нарушителей…» - Давай! – закричал Барби, широко раскинув руки и глядя в небо. – Давай! Найди меня! Я твой нарушитель! Он не мог увидеть, как развернулись лопасти спутника. Но знал, что сейчас они разворачиваются и складываются вместе, словно перья в крыльях гигантского ангела. Чудовищного, созданного людьми ангела, несущего ледяную смерть. Блендер для устранения климатических застоев. Оружие. Сигнализация. Невероятная херь, собранная людьми и запущенная в термосферу. Теперь она спускалась сквозь толстую подушку мезосферы, сквозь прозрачную, звенящую пленку стратопаузы, прямо в стратосферу. Ниже и ниже… И ниже… И ниже… Ветер затих. Барби всем телом ощутил, как начало расти атмосферное давление. Воздух сгустился… а потом резко, стремительно охладился до пяти градусов ниже ноля.

* * *

Иглоу не просто так выбрали в качестве базы для проекта «Зеленый». Где еще вести эксперименты с растительностью, если не там, где температура круглый год не опускается ниже пятнадцати градусов по Цельсию? Тут не было зим. Не было заморозков. И то, что сейчас испытал Травень, он испытывал впервые в своей жизни. Когда щупы начали скручиваться и сокращаться, лопаясь по швам, Барби с ужасом подумал: лишь бы Травень своими судорогами не зашиб Цыгана. Если это случится… то всё, что Барби сделал ради него, будет зря. Вскоре щупы затихли, начав двигаться медленно и вяло, как полузамороженные земляные черви. А потом распластались, и несколько огромных переплетенных щупов вывалились из «створок», рухнув рядом с Барби, словно язык побежденного им дракона. Вряд ли Травень был мертв. Минус пять градусов – не та температура, которая смогла бы его убить. Но этого хватит, чтобы забрать Цыгана, одеть его в какую-нибудь рванину, найденную тут же, и увести с собой. - Цыган! Эй! – Барби забрался между створками, прополз под громадным выпяченным щупом и повертел головой. Светало, и в прозрачной синеве дрожащего, холодного воздуха тело Цыгана показалось мертвенно-желтым. Барби дополз до него, с трудом отпихнул задеревеневший щуп и обхватил ладонями длинное, заострившееся лицо. - Цыган! Ресницы дрогнули. Живой… - Я тебя заберу, - с лихорадочной уверенностью заверил его Барби. И ухватил за плечи, пытаясь усадить. – Я же говорил, что мы уйдем отсюда вместе. Уйдем, доберемся до города… Чужое тело показалось ему странно упругим и неподатливым. Когда Барби потянул его на себя, Цыган слабо вскрикнул и впился пальцами в его руки, сжав до боли. - Эй, - обиделся Барби. – Ты чего? Ты меня не узнал? - Уходи, - просипел Цыган. Его грудь ходила ходуном, а кожа то и дело покрывалась мурашками. Они то появлялись, то исчезали, то появлялись опять... – Придурок. Уходи, я не могу с тобой… - Почему это ты не… - Барби пропихнул руку ему под шею, попытавшись поднять. И замер. Наклонился, пытаясь рассмотреть голову Цыгана в предрассветной брызжущей синеве. И отдернул руки. - Это… господи, это что… За все то время, что Барби провел в объятиях щупов, он ни разу не видел затылок Цыгана. Он видел только, как тот откидывает голову. Как показывает лицо, но не вертится; как двигает руками и ногами, но не головой. - Что я могу… что… - губы не слушались. Барби сжимал пальцами чужие плечи, а сам дрожал, как узорные лепестки врочицы. - Что мне делать? Цыган, что мне делать?! Один из щупов, поддерживающих Цыгана под спину и плечи, крепился прямо к его голове. Входил вовнутрь, растворив кусок кости размером с ладонь, и исчезал в розовой влажной темноте черепной коробки. Цыган двинул кадыком. Потом открыл глаза, и Барби ощутил его руку у себя на бедре. Пальцы сжались, словно его пытались удержать. Или оттолкнуть. - Он, наверное, использует химию моего мозга, - тихо сказал Цыган, - чтобы менять химию своего. - Думаешь, у него есть мозг? – с нервным смешком спросил Барби. И понял, что порет полную дичь. Чего только не вырабатывает человеческий мозг! Эндорфины, дофамины, серотонин… Десятки их. Если не сотни. Травень внедрился в голову Цыгана, чтобы производить забор напрямую. И, как умел, стимулировал его мозг на производство «пищи» животной еблей – страшной и мучительной, каждодневной, уже вошедшей у Цыгана в привычку. Больше страха, больше боли, больше кайфа! Ровно столько, чтобы его мозги превратились в питательный суп. - Я не чувствовал, - голос Цыгана был тихим, словно он засыпал. - Он же вечно меня трогает, липнет ко мне со всех сторон, под руки лезет... Вот я и не чувствовал. А потом дернулся за рюкзаком… … и обнаружил, что его подвижность ограничена длиной стебля. Барби молчал. Только дергал кадыком, пытаясь проглотить застрявший в горле комок. Не надежда убивала Цыгана. И не то, что они не сразу нашли нейроконтактор. Цыган потерял волю к жизни, когда понял: Травень к нему присосался, обезболивая каждый свой шаг, постепенно расщепив кости и внедрившись глубоко в мозг. Цыган теперь – словно бутон на стебле. Оторвать его от Травня – значит, убить. – Что мне делать, Цыган? – тихо, как-то пришибленно спросил Барби. - Может, вырвать это из тебя? Или отрезать… Я попробую осторожно, я… - Скажи моим родителям, что я умер легко, - требовательно сказал Цыган. Его хватка на бедре ослабела, и рука медленно соскользнула вниз. – Капсулу возьми. Скажи… Темные, словно подведенные тушью ресницы подрагивали. Барби обнял его. Молча прижался к Цыгану, опустив голову на смуглую грудь. Слёз не было. Только металлическая капсула, болтающаяся на черном шнурке, неприятно холодила щеку. Потом Барби встал. Ухватил капсулу и дернул её, обрывая шнурок, сдергивая цацку с чужой шеи. Отвернулся и молча зашагал, иногда оступаясь на камнях, перебираясь через вяло шевелящиеся щупы. Только потом, пройдя уже две или три мили, Барби остановился и поднял руки. Медленно, неловкими и негнущимися от холода пальцами принялся раскручивать металлическую побрякушку. Поползла резьба, распались стальные половинки, и между ними обнаружилась прозрачная неразбиваемая стекляшка. Несколько секунд Барби смотрел на неё, а потом сжал в кулаке и молча прижал руку к лицу. Внутри стеклянной капсулы ртутными белесыми капельками перекатывалась ложнопамять.