In The Name of Hope

Заварила чай, даже налила в кружку и добавила пару ложек сахара, но пить его не стала. Перехотелось. Теперь от его запаха подташнивало. А ведь буквально несколько минут назад сильно хотелось именно чая с сахаром. Ещё спина жутко болела и мучила бессонница. Издержки беременности. Нужно ли говорить о неуклюжести? Эмма чувствовала себя слоном в посудной лавке. Если бы она зашла к Голду, то он бы сразу же её выгнал, лишь бы она ничего случайно не разбила. А рассеянность? Свон стала забывать писать на ночь Реджине, точнее она была уверена, что уже написала, хотя на самом деле это было не так. Как-то она пыталась натянуть на себя майку своего сына, но, конечно же, безуспешно. Иногда у Эммы возникало ощущение, будто на самом деле она не беременная, а психически больная. Или просто больная. Бесконечные головные боли, боли в районе поясницы и ноги ныли так, словно она пробежала несколько километров без остановки. Как-то у неё даже пошла кровь из носа, из-за чего началась паника. Благо, рядом была Реджина, которая быстро её успокоила. И приправой ко всему этому были мысли о дальнейшей жизни после родов. О самих родах думать не хотелось вообще. Беспокойство вызывала неопределённость будущего, Свон не знала, что ждёт её дальше, какие отношения сложатся у них с Реджиной. Ведь тогда им придётся делить ещё одного ребёнка. Не начнутся ли у них ссоры? Или они будут заодно, как настоящие родители? А что насчёт Робина? И, в конце концов, что ей делать со своими чувствами к Миллс, которые, кажется, с каждым разом только усиливались? Отодвинув от себя подальше кружку с чаем, она закрыла глаза и облокотилась на спинку стула. Как же болела поясница… Она не должна ничего испытывать к Реджине. Чувства только усугубляли ситуацию, заставляли её презирать себя сильнее. Это было неправильно. Всё это. Но она ничего не могла с этим поделать. Или просто боялась что-либо делать. В любом случае, сколько бы Свон ни анализировала ситуацию, она не могла найти нужного выхода, лишь причиняла себе больше боли, копала себе яму поглубже, хоронила себя живьём. Она не могла выйти невредимой с этого поля боя. Не было и шанса. Послышались приглушённые шаги, и Эмма открыла глаза, ожидая увидеть перед собой ещё одного бодрствующего. Главное, чтобы это был не Генри, утром ему нужно рано вставать в школу, не выспится. - Три часа ночи, - зашептали сзади неё, - почему не спишь? Свон усмехнулась, узнав голос. Ну, конечно, кто ещё мог прийти посреди ночи? Она почувствовала, как её толкнули, скорее всего, маленькой ножкой и ласково погладила живот, будто успокаивая малышку. - Не могу заснуть. Она уже выпрямилась, чуть морщась от боли в спине, чтобы встретиться взглядом со своим ночным собеседником, но почувствовала, как чьи-то руки опустились на её плечи и стали массировать. Пальцы пробежались вдоль позвоночника, и Эмма нехотя застонала от удовольствия. - Не знаю, за что женщины заслужили эти адские боли в спине, - сзади тихо засмеялись, не прекращая массировать. - Так лучше? - Гораздо, - выдохнула Свон и чуть улыбнулась, прикрыв глаза. Они немного побыли в тишине, Эмма с облегчением почувствовала, как боль начала проходить, и постепенно стала расслабляться с мыслью, что, возможно, оставшуюся ночь она сможет провести во сне. Потому что спать хотелось сильно, собственно, так же сильно, как пару минут назад болела спина. Она даже умудрилась сидя задремать, но это долго не продлилось - человек сзади решил прервать возникшее между ними молчание: - Могу ли я спросить, как у тебя дела? Мы очень редко стали общаться, у меня сложилось такое впечатление, будто ты меня избегаешь, и я… - Всё хорошо, - вставила Свон, не давая договорить, и невольно напряглась несмотря на то, что ей всё ещё массировали спину. Слишком резкий ответ. Она вздохнула: - Прости. Я… я не избегаю тебя, - хотела сказать уверенно, вложить в слова всю правду, хоть её и не было: она врала, она действительно избегала общения. Это было сложно - смотреть в глаза человеку, который хочет помочь, но помощь которого принимать не хотят, просто не могут. Потому что он не поможет. В ситуации, в которой находилась Эмма, помочь было никак нельзя, это было невозможно. Но так хотелось, боже, как же ей хотелось, чтобы всё изменилось. Реальность напомнила о себе неприятным чувством горечи на кончике языка и нудным гудением в голове. Вот так просто в настроении появились нотки отчаяния, которые стремительно увеличивались, полностью поглощая её. Свон зажмурилась, умоляя слёзы не появляться, умоляя больше не задавать вопросов и в то же время моля задать один единственный, который бы сломал её, который заставил бы её говорить. Чтобы она возненавидела себя ещё сильнее. Она шумно втянула в себя воздух, пытаясь проглотить застрявший в горле ком, пытаясь подавить подступающие всхлипы и удержать отчаянные слёзы. Рука мягко сжала её плечо в знак поддержки, и голос сзади тихо прошептал: - Что с тобой происходит? Эмма прикусила губу, тратя оставшиеся силы на удержание всхлипа. На остальное их уже не хватало. Солёные капли побежали по щекам, будто усмехаясь над ней, над её беспомощностью. - Не знаю, - голос предательски дрожал. - Я… не знаю. Она закрыла лицо руками, ненавидя себя за то, что происходит. Она была во всём виновата. Она заварила эту кашу. Натворила то, что обещала самой себе больше никогда не делать. Влюбилась. - Эмма, - было слышно, что пытались успокоить, точнее, что хотели это сделать, но не знали как. - Пожалуйста, - она умоляла, сама не понимая о чём. Пожалуйста, не надо больше об этом. Пожалуйста, заставь сказать это. - Это связано с Реджиной? Колющая боль в груди. Первый кинжал вонзился в сердце. Вопрос был скорее риторическим, что должно было ещё сильнее напрячь Эмму, насторожить её, но на данный момент она не обратила на это внимание. Слишком сильно захлестнули её эмоции. Оправдываться? Врать? Всё отрицать? Что она должна сделать, чтобы уйти от этого вопроса? Или чтобы её заставили сказать правду? Где-то в глубине души Свон надеялась, что если она всё расскажет, то ей помогут. Как же она надеялась… - Она не… - Скажи мне, Эмма, пожалуйста, - голос уже просил, тихо, еле слышно. - Возможно, я смогу помочь. Возможно, есть выход. Он есть всегда, милая. Колющая боль в груди усилилась. Второй кинжал вонзился в сердце. Произнесённые слова давали то, что никогда нельзя было давать в ситуации, в какой она находилась. Надежду. Надежда, опять эта глупая надежда, которая слепила, не давала найти истинного выхода. А был ли он вообще? Свон знала, что нет, но всё ещё надеялась, боже, как же она надеялась. Его не было. Выхода не было с самого начала. - Ты не поможешь, - прохрипела Эмма. - Никто не поможет. Говорить эти слова было гораздо мучительнее, чем прокручивать их у себя в голове. Так она будто подтверждала их, превращала в необратимую правду, озвучивала приговор. Приговор самой себе. - Не говори так. Выход есть всегда, - повтор фразы был как молитва, которая звучала для веры во что-то сильнее правил жизни. Но эта фраза была такой же бесполезной, какой зачастую бывает и молитва у кровати умирающего. - Не сейчас. Сейчас нет твоего грёбанного выхода. Эмма резко убрала руки с лица и стёрла с щёк текущие слёзы. Судорожно вздохнув, чтобы как-то успокоить свою истерику, она стала поглаживать живот и сверлить пустым взглядом кружку с чаем на другом конце стола. Она заставила себя молчать, хотя чувствовала, как внутри разгоралось сильное желание выложить всё как есть. Но это же не поможет, так ведь? Ей уже ничего не поможет. Рука исчезла с её плеча, и Свон услышала, как слева от неё выдвинули стул и сели рядом. Тёплая ладонь опустилась на её левую руку, покоящуюся на столе, и у Эммы промелькнула мысль, что тыльная сторона руки была мокрой, потому что ею она вытирала слёзы. Она попыталась сосредоточиться на этой мысли, чтобы отвлечь себя, потому что больше ничего в голову не лезло, но у неё не получилось: - Расскажи мне, Эмма, прошу тебя. Ты сама себя загоняешь в тупик, не давая другим помочь тебе. Позволь мне попытаться. - Тут нечего пытаться, - прохрипела Свон. - Как можно помочь мне? Как… как помочь той, кто… - она запнулась, давая себе буквально секунду на раздумье: сказать или нет, - …кто безответно влюблён? Кто готов на всё ради одного единственного человека, который никогда не будет её? Кто носит под сердцем его ребёнка, любя его так же сильно, но знает, что и он не её? Голос надорвался, последние слова прозвучали обрывисто, вперемешку с уже неконтролируемыми всхлипами. Она сама себе озвучила приговор, который приравнивала к смертельному. Руку сжали чуть сильнее, и рядом послышался судорожный выдох: - Эмма… - сказать было нечего, подобрать правильные слова не получалось. - Я люблю её, мама, - она полностью потеряла контроль над собой. Плотина не выдержала. Её трясло, из-за пелены слёз она ничего не видела, в голове перемешались все мысли, не хотелось ничего, только чтобы это всё закончилось как можно быстрее. - Я… люблю… её… Боль, колющая в груди, стала невыносимой. Третий кинжал пронзил сердце Эммы Свон. Её обняли, притянули ближе к теплу, к учащённому от беспокойства сердцебиению, гладили по голове и шептали какие-то утешающие слова, но она их не слышала. Она слышала лишь свои приглушённые рыдания куда-то в ночную рубашку своей матери, отчаянно прижимаясь к ней так, будто она была её единственным спасением от всего на свете. Мэри Маргарет начала чуть раскачиваться, словно желая убаюкать дочь, и изредка целовала её куда-то в волосы, тем самым пряча собственные слёзы. Они просидели так до тех пор, пока Эмма в руках Бланшар почти не затихла. Она всё ещё чуть всхлипывала, пальцами сжимая ткань ночной рубашки единственной, кто теперь знал всю правду, когда женщина тихо произнесла: - Что если сказать ей об этом? Послышалась совсем не весёлая усмешка, и Свон немного повернула голову в бок, чтобы её смогли услышать: - Это всё усложнит. - Почему ты так думаешь? - спокойно и почти уверенно спросила Мэри Маргарет. – Реджина – мудрая женщина. Думаю, вместе вы во всём разберётесь. Полуопущенные губы дрогнули в подобии улыбки, и Эмма выдохнула: - Мудрая… очень мудрая. Но в то же время принимающая всё близко к сердцу. И меньше всего я хочу, чтобы она начала жалеть меня или чувствовать передо мной вину. Потому что это я перед ней виновата. - Нет, - убеждённый тон Бланшар, казалось, начал успокаивающе действовать на Свон. Но, возможно, так только хотелось казаться. Женщина стала ласково поглаживать дочь по спине, продолжая говорить ровно, стараясь вложить смысл в каждое слово: - Ты не виновата в том, что чувствуешь, Эмма. Нам не всегда подвластны наши эмоции и чувства. - От этого не легче. Потому что это никак её не оправдывало. Так она считала. Понимание того, что она никак не может контролировать себя, злило только сильнее. Свон ощущала ничтожность своей роли в беспристрастно текущих событиях, которым было всё равно, которые каким-то образом стали хозяевами марионеток. И одной из них, унизительно висящей на верёвочках, была она. Когда-то Эмма решила идти наперекор судьбе, давать ей отпор, но сейчас она понимала, что ничего сделать уже не может. Слишком поздно, она упустила из виду какой-то ключевой эпизод в своей жизни, который буквально сломал её. И она теперь была просто куклой без воли. - Она имеет право знать, - тихо произнесла Мэри Маргарет. - Да, имеет. Но она не могла представить, как одной лишь фразой разрушит счастье Реджины, построенное собственными руками. Она не могла так поступить с той, ради благополучия которой сделала бы всё. И делала. - А я имею право молчать, - добавила Свон и прикрыла глаза, прислушиваясь к дыханию матери. Вздох. Та не могла с ней не согласиться. К сожалению. - Да, имеешь. Эмма попыталась расслабиться в объятиях женщины, но произнесённое ею признание не давало покоя. Мысли заполонили голову, чувство страха и неизбежность наполнили и без того переполненное сердце. Стало ли ей легче после сказанного? Нет. Стало ли ей больнее? Да.