Новый вид

Спрингдейл, учебно-тренировочный центр ВВС АКС 12 мая, 1064 год от Великого Слияния

Истребитель на нейроуправлении – жадная, ненасытная тварь. Уинн понял это, когда впервые синхронизовался не через пень-колоду, а нормально, без обрыва сцепки и, что важнее, без сотен отчетов, поступающих напрямую в мозг: разъединение контакта IS-306, разъединение контакта IS-307, разъединение контакта IS-402, сбой, сбой, сбой, повреждение вегетативной нервной системы, сбой, сбой… Когда сцепка рушится, в какое-то мгновение начинает казаться, что машина тебя ненавидит. Но если ты справляешься, если преодолеваешь барьер, то машина вцепляется в тебя, как дикий хорек, и треплет во все стороны. Истребителю мало того, что ты можешь ему дать – мало эмоций, мало пяти органов чувств, мало скорости и гибкости твоего ума. Ему мало, мало, мало, и он с жадностью тянет из тебя все соки, пытаясь утолить голод мертвого металлического тела. В первое время Уинн выбирался из флоат-капсулы, выпитый до донышка. А потом лежал всю ночь, приходя в себя, и пялился в слабо белеющий потолок. Иногда Тимми Морено замечал это, садился на своей койке и какое-то время сидел, словно собираясь что-то сказать. А потом ложился обратно. «Красный-один – контрольному центру. Выхожу на позицию.» «Красный-два – контрольному центру. Выхожу на позицию…» «О’Мэлли – Красному-один. Фелл, ты в эскорте. Доминик и Морено несут аппаратуру, отвечаешь за них головой.» «Контрольный центр – красной секции. Расстояние сорок миль плюс-минус десять, курс один-два-два, подтвердите.» «О’Мэлли – Красному-один. Фелл, жди своего ведомого…» Веди его, веди, веди, плыви, плавный, плавиться... Нейронное кружево все еще барахлило, но мысленные команды и сообщения пилотов теперь воспринимались почти корректно. Все-таки два миллиарда контактов – лучше, чем полтора. У коммандера их было шесть с половиной. Уинн узнал на днях. «Работайте в группе, в группе, группе, группа, группироваться, боевой разворот, набор высоты, высота, высота, держать высоту, выше, высоко, высокий, високосный…» Новую дырку в черепе Уинна просверлили в прошлую среду. В пятницу провели тестирование. О’Мэлли не пришел – видимо, у коммандера были дела поважнее, чем следить за апгрейдом своих бойцов. Зато Моральски – растрепанный и пронзительно рыжий, с заложенным за ухо карандашом, - сказал, что Уинн молодец. Молодец, молодой, молод, молитва, молиться… «… красная секция начинает сканирование местности. Желтая секция прикрывает.» «Тревога, тревога, тридцать миль к западу, летят на юго-запад, тревога, тревога…» «Красная секция, ожидайте подкрепление...» Машины Тимми Морено и Чарльза Доминика несли оборудование для сканирования местности – сотни датчиков, проверяющих температуру почвы, электромагнитный фон и еще кучу всяких заумных штук. С тех пор как базы противника начали уходить под землю, их поиски стали чем-то вроде игры в судоку. Уберечь аппаратуру и жесткие диски с результатами сканирования было важнее, чем сохранить в целости свой истребитель. Уинн знал это, так что сыграл в салочки с вынырнувшими из облака самолетами, зашел одному из них в хвост и прошил длинной очередью поперек хребта. Где-то неподалеку Красный-2 – Стэн Хогарт, - охотился за самолетом противника и наворачивал петли Дугласа-Крейга, то набирая высоту, то сваливаясь в пике с переламыванием. Он был хорош, он действительно был хорош, и, когда на радарах появились еще четыре точки, Уинн не стал паниковать. А зря. «Желтая секция, вы где?» «Красный-четыре подбит.» «Желтый-один подбит.» «Красный-один поврежден.» Слишком кучная свалка, - вот что их подвело. Слишком плотный огонь. Правый двигатель вспыхнул и зачадил, и Уинн почувствовал, как его нестерпимо, неотвратимо увлекает гравитация – истребитель встает на крыло, как на остриё ножа, а потом разворачивается и начинает закручивать штопор, стремительно направляясь к земле. «Контрольный центр – Красному-один. Отключить синхронизацию! Отключить синхронизацию!» Уинн знал: если он не отключится, то его мозги размажутся об землю вместе с самолетом. «Желтый-два сбит!» «С их стороны восемь подбитых. Все равно мы им зад надрали…» «Не имеет значения, если мы потеряем аппаратуру.» То, что машины Морено и Доминика не дотянут до базы без сопровождения, было ясно как белый день. Желтая секция отстала, Хогарт пытался подловить чужой самолет на выходе из пике, и от эскорта не осталось почти никого. «Контрольный центр – Красному-один! Отключайся сейчас же! Что ты…» «О’Мэлли – Контрольному центру. Он остановил вращение и увеличивает скорость. Пытается выйти из штопора.» «У него же двигатель полыхает!» «О’Мэлли – Красному-один. Останови срыв потока на крыльях, набери высоту и сбрось обороты.» Равнодушный, безэмоциональный голос... Даже сам с собой Уинн говорил с большим выражением, чем О’Мэлли – со своими бойцами. «Я заглохну!» «Или собьешь огонь. Тогда дотянешь до базы и прикроешь парней.» Сегодня О’Мэлли был командиром, а не пилотом. Уинн видел его, когда проходил дезинфекцию – винг-коммандер развернул карту поверх одного из экранов, и яростно доказывал что-то аналитикам. Странно было видеть, как его губы шевелятся – порой Уинну казалось, что О’Мэлли вообще не умеет говорить. «Срыв потока на крыльях прекращен, выхожу из штопора…» Отрывистые сообщения падали Уинну в мозг, как дождевые капли в тарелку с супом. Зато эхо почти исчезло – словно нейронное кружево под действием адреналина начало работать лучше. «Сбрасывай обороты! Сбрасывай!» «Да быть того не может…» «… у него получилось?» В голливудских фильмах пилоты подбитых самолетов на нейроуправлении орут так, словно им оторвало руку, а не крыло самолета. Это как громкие взрывы в космосе – забавно и смешно для всех, кто хоть раз пилотировал истребитель. Уинн не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал – за него сейчас чувствовала машина, а машины не знают, что такое боль. Пылающий двигатель был просто пылающим двигателем – не больше и не меньше. Другое дело, если отключатся сразу все системы – нейроны не успеют компенсировать ущерб, и повреждения станут необратимыми. Но и это – не боль, а просто смерть. Когда воздушный поток сбил огонь, система перераспределила нагрузки между двигателями и принялась отчитываться перед Уинном за каждый показатель. Выходило, что О’Мэлли прав – если не набирать скорость выше полутора махов, поврежденное крыло сможет выдержать нагрузку. «Красный-два – Красному-один. Как твои крылышки? Готов к драке?» «Красный-один – Красному-два. Жду не дождусь.» Это на земле они с Хогартом могли собачиться из-за политики и О’Мэлли. А в небе всё это было неважно.

* * *

Когда Уинн выбрался из флоат-капсулы, О’Мэлли уже и след простыл. Только разбросанные по столам карты, да прозрачные листы пластика с маршрутами сканирования намекали, что еще недавно он был тут. Один из самолетов с аппаратурой был поврежден, зато второй добрался в целости и сохранности, и техники уже извлекали данные с жестких дисков. Эскадрилья винг-коммандера с блеском выполнила задачу. Уинн уселся на краю капсулы и окинул взглядом помещение, покачивая босой ногой. Парни коротко ему кивали, иногда – салютовали, касаясь пальцами виска, а потом шли в душ. Из дальней флоат-капсулы выбрался Хогарт, и теперь ждал, когда техники отсоединят от его тела нейромост и провода. - Классно сработали! – крикнул ему Уинн. Хогарт поднял голову и показал фак. Сделал он это с ленцой, почти дружелюбно. Уинн улыбнулся ему и снял с головы нейромост.

* * *

Спрингдейл, учебно-тренировочный центр ВВС АКС 25 мая, 1064 год от Великого Слияния

Тимми и Роб совершенно не умели играть в битл-батл. Одного из них Уинн на пару с Хогартом раздели до трусов. Когда начали теснить второго, на пороге появился Моральски и хлопнул Уинна по лбу газетой. - Взрослые мужики, а херней страдаете, - проворчал он. – Тебя вызывает Мэлли, поднял зад и пошел, пошел! Личная беседа с коммандером – редкое явление, так что парни проводили Уинна тревожными взглядами. «Любит, не любит, плюнет, поцелует»? О’Мэлли был в комнате для совещаний. Вокруг него по экранам с подсветкой были расклеены десятки снимков, и все они изображали мозг, напичканный нейронным кружевом. Иногда О’Мэлли переходил от снимка к снимку, чуть наклоняя голову и хмурясь. Уинн постучал костяшками пальцев об дверной косяк, и коммандер, не проронив ни слова, приглашающе двинул головой – проходи. - Винг-коммандер О’Мэлли, сэр! – отчеканил Уинн. Скользнул взглядом по снимкам. Контакты засвечивали пленку, и выглядело это так, словно поверх мозга положили кусочки ослепительно белой кружевной ткани. Неспроста нейронное кружево называли именно кружевом. - Хочу сделать тебе еще две инъекции, - медленно проговорил коммандер. – Довести общее число контактов до четырех миллиардов. Даешь добро? Пятнадцать слов. Ровно на четырнадцать слов больше, чем О’Мэлли говорил Уинну вслух за все время их совместной работы. Отрывистые команды, полученные по нейрокоммуникатору, Уинн за общение не считал. Осознание того, что на всех снимках в комнате его собственный мозг, заняло четыре секунды. Потом Уинн спросил: - Зачем? Коммандер медленно прикоснулся пальцами к снимку и скользнул по нему, словно лаская глянцевую поверхность пленки. - Хочу проверить кое-что, - сказал он. Вживую голос О’Мэлли звучал почти так же безэмоционально, как и по нейрокоммуникатору. - Хотите проверить, взорвется ли у меня голова? – уточнил Уинн. И, подумав, добавил: - Думаю, что взорвется. «Больше» - не значит «лучше». Кто-то умел управляться с таким массивным нейронным кружевом, а кто-то – нет. Уинн трезво оценивал свои возможности – скорей всего, он относится ко второй группе. - Ты отказываешься? О’Мэлли распрямил плечи и чуть повернул голову. Посмотрел на Уинна… не осуждающе, нет. В его взгляде не было ничего такого. Абсолютно спокойный, идеально равнодушный взгляд. Уинн стиснул челюсти так сильно, что зубы скрипнули. - Я… Давай, скажи «да»! Да, да, я отказываюсь! - Нет, - сказал Уинн. – Я согласен. О’Мэлли ничего не ответил. Даже головой не кивнул – только поднял руку и слегка двинул ладонью – вольно. Выметайся. Уинн развернулся, едва каблуками не щелкнув, и зашагал к двери. А потом не выдержал, развернулся и спросил: - Это правда? То, что о вас говорят? О’Мэлли разглядывал снимки. Сначала Уинн подумал, что винг-коммандер так увлекся, что не услышал вопрос, и даже открыл рот, чтобы повторить. Но коммандер все услышал. - Конкретнее. Уинн застыл, обмирая от собственной смелости, ужаса и того, какой сильный у коммандера запах. Кажется, гари в нем стало больше, чем в момент их первой встречи. Теперь это была не потухшая спичка, а толстая восковая свеча, которую задули, позволив дыму виться и постепенно рассеиваться в воздухе. Уинн почти видел её – эту узкую, прозрачно-серую ленточку дыма, свивающуюся кольцами над прогоревшим фитилем. - Я… - Во рту пересохло. Уинн обвел губы языком и сделал вторую попытку. – Я… я слышал, что из-за вашего промедления в операции «Божья длань» началась война. О’Мэлли молчал, и Уинн почувствовал себя неуязвимым. - Что вы… потеряли кого-то важного, - ляпнул он, преисполнившись какого-то странного, необъяснимого торжества. - Что… - Что ты знаешь о религии Африканского Союза? – спросил коммандер. Не дал договорить. Видимо, упоминать «кого-то важного» все-таки не стоило. - Я знаю… - промямлил Уинн. Он мучительно не знал, куда деть руки, и потому вытянул их по стойке «смирно» - вдоль бедер, распрямив ладони. – Знаю, что у них, как и у нас, практикуют идотеизм. - Разница? – спросил О’Мэлли. Не «в чем разница между идотеистическими течениями в Американо-Канадском Содружестве и Африканском Союзе?», а просто – «разница?» Словно каждое лишнее слово, сказанное вслух, причиняло ему боль. - Наши верующие исповедуют интегральный идотеизм, - пробормотал Уинн. Он уже понял, к чему клонит коммандер, и теперь чувствовал себя глупо. И зачем, спрашивается, полез с расспросами?.. – В Африканских республиках идотеизм стратифицирующий… Общего у этих двух религий было только одно – Он, единый и неделимый. Верховное божество в единственном числе. ЕФО - Европейское фракционное объединение, - позиционировало себя, как светское общество. Если там и появлялись верующие, то они придерживались дуальных взглядов, обожествляя Альфу и Омегу – начало и конец всего сущего, двух божеств, в единении которых родилась жизнь. Союз Россий, включая Островную, наследовал от своих предков божественную полисферу – систему из шести богов, функции которых распределялись и переплетались довольно странным образом. Религия русских ввергала в ступор любого идотеиста, зато теологов приводила в восторг. Конечно, были и другие религии. В Индийской Федерации их было целых двенадцать, а Азиатская Директория и территория Океании были настолько замкнуты и культурно отрезаны от мира, что о тонкостях их религий можно было только догадываться. - Скверна, - медленно, почти по буквам произнес О’Мэлли. Потом сдернул со светящегося экрана один из снимков и скрутил его в трубочку, сжав в кулаке. – Вот, из-за чего началась война. Все религиозные воззрения Американо-Канадского содружества, все тонкости местных богослужений были построены на том, что Он – это не что-то обособленное, а результат слияния двух половин, двух видов естества. Он зачинает жизнь и Он рождает жизнь из своего чрева. Он несет силу и Он несет нежность. Он защищает и Он благословляет. Сила и слабость, альфа и омега, от Великого Слияния которых в одно существо шел отсчет времени на Земле. Если вкратце, интегральный идотеизм утверждал, что Он – Един, но сложен из двух половин. - … мы осквернили их религию. Эта ситуация с рождаемостью… - О’Мэлли кивнул: «Ты знаешь», и Уинн кивнул в ответ. Он знал. – Человечеству грозит вымирание в ближайшие двести лет, но ученые придумали, как этого избежать. Проект «Божья длань». Существо, способное решить проблему с рождаемостью и восстановить популяцию на Земле, даже если в живых останутся всего две особи. - Этот способ, - медленно сказал О’Мэлли, не глядя в сторону Уинна, - не оскорбляет наших верующих, потому что наша вера не превозносит один пол над другим. … в отличие от интегрального, стратифицирующий идотеизм – культ Омеги над омегами. В Африканском Союзе именно омега был главным в семье, фамилия омеги передавалась ребенку, а голос омеги на выборах стоил десять баллов в противовес шести, которыми мог распорядиться альфа. У них тоже был один бог – Он, Всерождающий, центр их вселенной. Маленькой, вооруженной до зубов вселенной, дискриминацию в которой возвели в абсолют. Главный религиозный постулат Африканского Союза гласил: если некое существо может производить сперму и рожать детей, то существо, способное лишь производить сперму, не может быть равным ему по статусу. Да, ученые доказали, что сперма у омег слабая. Омега, беременный от другого омеги – большая редкость, почти диковинка. Да, омеги способны к самооплодотворению, но дети в этом случае рождаются болезненные и с дурным генофондом. Но ни мнение ученых, ни угроза вымирания, ни тот факт, что почти весь мир, включая затворников-азиатов, поддержал проект «Божья длань», не сказались на уверенности африканцев в своей правоте. Новое существо, созданное на базе человеческого генома, их религиозные лидеры назвали скверной. Это существо еще не появилось на свет, но сама идея его создания оскорбляла в Африканском Союзе всех и каждого – взрослых альф и омег, их детей, их политических лидеров… Помолчав немного, О’Мэлли сказал: - Африканский Союз начал войну, потому что они – чокнутые религиозные фанатики, а мы оскорбили их веру. Уинн молчал, разглядывая ближайший снимок. Боялся даже рот раскрыть. - Они начали войну – несмотря на то, что уже сейчас рождаемость не покрывает смертность, - тихо сказал О’Мэлли, и было ясно, что это – максимальный уровень ярости, который он готов показать перед зарвавшимся мальчишкой. – Они начали войну, зная, что прирост населения на Земле составляет минус ноль целых восемьдесят семь сотых. По их мнению, если Он решил, что человечество недостойно жизни, то все наши эксперименты, все наши попытки не исчезнуть как вид нарушают его волю! Уинн молчал. О’Мэлли обернулся и подошел к нему вплотную. Наклонился лицом к лицу, пахнув на него запахом осеннего леса и острым духом бертолетовой соли. - Будь это Океания, или Европа, или любая другая формация, - проговорил он, - и ничего бы не произошло. Но у Африки лучшая армия в мире, лучшее вооружение в мире и единственное в мире общество, ставящее ценность своей религии выше жизни всего человечества. Уинн сглотнул, молча дернув кадыком. Он избегал смотреть О’Мэлли в глаза, и потому пялился в стену, краем глаза отмечая, как вздымается грудь винг-коммандера. О’Мэлли был разъярен. Несмотря на тихий голос, несмотря на ледяное спокойствие, написанное на его лице, он был вне себя от ярости. - Война началась бы рано или поздно, - медленно сказал он. – А я – всего лишь орудие, которое отодвинуло её недостаточно далеко. Хвойная нотка в его запахе выводила из равновесия. Пихтовый лес, девственно-чистый, прохладный… В винг-коммандере клокотало столько животной агрессии, что пахнуть он должен был сырым мясом, а не умиротворяющим утром в лесу. Уинн пошевелил губами, чувствуя себя смертником, а потом сказал: - Но если бы вы тогда не ждали… Если бы ударили сразу, то африканские войска не смогли бы закрепиться в Джорджии. Я читал… - Вон, - тихим, звенящим голосом сказал О’Мэлли. Тени в уголках его рта углубились, даже щеки запали, из-за чего черты лица стали тверже и острее. – Вон отсюда.

* * *

В приемной перед комнатой совещаний не было никого, кроме Дейва Моральски. Тот сидел на столе, грыз карандаш, и взгляд у него был пустой. Когда Уинн прошел мимо, Моральски сказал: - В зоне авиаудара было полторы сотни наших и почти сотня гражданских. Уинн остановился. Молча повернул голову, по-прежнему глядя в пол. - Двести с лишним человек, Фелл, - сказал Моральски, спрыгнув со стола. Вытащил карандаш изо рта и подошел к Уинну. – Мэлли тянул с атакой, потому что он и ебнутые африканцы – не одно и то же. Это они могут пожертвовать человечеством ради Его прихотей, а Мэлли не мог взять и покончить с двумя сотнями людей. Уинн сжал кулаки так сильно, что ногти впились в мякоть ладоней. - Этого нет в отчетах, - сказал Моральски, приблизившись вплотную, – потому что правительству выгодно иметь козла отпущения. Но болтать об этом не нужно. Просто… Он помедлил. А потом сказал: - Просто мне кажется, что тебе стоит быть в курсе. Уинн молчал, чувствуя, как ватное онемение разливается внутри его живота. Если бы «важный человек» в тот день выжил, О’Мэлли можно было бы обвинить в трусости. В предвзятости. В том, что он ждал не конца эвакуации, а возвращения своего любовника… Или друга. Или кем там был для него этот «важный человек». Но «важный человек» погиб, и унес с собой надежду на взаимопонимание между офицером-пилотом Феллом и винг-коммандером О’Мэлли. - И еще. – Моральски поправил на груди Уинна гимнастерку и медленно похлопал его по плечу. Веки у него были лихорадочно-красные. – Если ты еще раз напомнишь коммандеру о смерти Пристли, я выведу тебя на взлетную полосу, ровненько поставлю… и толкну в работающую турбину самолета.