Новый вид

Шарлотт, Летный центр ВВС АКС, расположение 308 гарнизона 21 июля, 1064 год от Великого Слияния

- Флоат-капсула разгерметизирована. - Сброс плотностного геля. - Система адаптивной перегонки отключена. - Система стабилизации температуры отключена. - Начата откачка рабочей жидкости из легких... В первые секунды после разгерметизации, когда в легких еще хлюпала жидкость, а нейромост сжимал голову тонкими металлическими лапами, Уинну хотелось выдрать трубку у себя из горла, оторвать от кожи провода и заорать: вот что такое четыре миллиарда контактов, суки! Он не чувствовал ни усталости, ни напряжения. Он не чувствовал, что еще шесть часов назад ожесточенно трахался с О’Мэлли, пытаясь побороть трудную медикаментозную течку. Он не чувствовал, что его организм изнурен недостатком сна и еды. Он не чувствовал даже, что машина выпивает его до донышка – словно теперь, с четырьмя миллиардами контактов в мозгу, он стал еще более жадной тварью, чем его истребитель. Небо, небо, небо – еще никогда Уинн не чувствовал себя в нем так хорошо! И плевать, что всё это объясняется гормональным штормом. Ты просто охуенный! – вопили ему дофамин и серотонин в башке. Ты просто охуенный! В тебе нет ни усталости, ни боли, ни страха! Ты всесилен – слава тебе, а не Ему! … если бы омеги не испытывали после вязки такую эйфорию, то кончали бы с собой лет в шестнадцать, впервые пережив эту мерзкую, грязную и унизительную процедуру. Похоже, что вся их жизнь – это череда биологических механизмов, защищающих человеческий род. Во второй заход Уинн потребовал: я хочу сверху. Он сделал это без слов: пихнул О’Мэлли в плечо, вынуждая его приподняться. Им не нужно было говорить вслух, чтобы понять друг друга. На кой хер? – так же безмолвно спросил О’Мэлли, вжимая его в простыни и легонько кусая. Уинн простонал, когда чужие зубы стиснули складку кожи на шее – больно! Приятно... И упрямо вывернулся, ухватил винг-коммандера за плечи, переворачивая его, укладывая спиной на постель. Перевернувшись, они какое-то время просто целовались – влажно и неторопливо. Узел альфы опал, но тело омеги всё еще требовало случки. Помедлив, Уинн с явным усилием оторвался от чужого рта. Утерся кулаком, пытаясь скопить во рту побольше слюны, а затем сплюнул в ладонь и крепко взялся за член винг-коммандера, медленно задвигав рукой – умело, как привык каждый мальчишка. Дрочка – искусство, которое альфы и омеги лет в тринадцать осваивают с завидным рвением. О’Мэлли завел руки за голову. Грудь его медленно вздымалась, и Уинн заметил, что тоже замедляет дыхание, инстинктивно подстраиваясь под чужой ритм. Кожа винг-коммандера была бледной, давно не видевшей солнца, и только на плечах виднелась россыпь крохотных веснушек. Уинн в сравнении был почти золотистый – весь бархатный, идеально сложенный, со следами загара на зацелованных солнцем плечах. Губы О’Мэлли кривились, словно винг-коммандер не решил, что хочет показать лицом. Расслабленность? Удовольствие? Предвкушение? В итоге О’Мэлли решил ничего не показывать. Только подрагивал ресницами, наблюдая за Уинном, да неровно вздохнул, когда тот обхватил кулаком узел в основании члена. Уинн заметил всё: и сбившееся дыхание, и внимательный – темный и липкий, - взгляд коммандера. Задвигал ладонью сильнее, до самых яиц и вверх, обжимая пальцами гладкую головку. Добавил еще слюны и зажал головку в кулаке, поласкал немного – а затем перекинул ногу через бедра О’Мэлли, усаживаясь сверху – полуголый, без трусов и штанов, в одной только растянутой домашней футболке. Завел руку за спину, нащупывая член коммандера и направляя головку в расслабленное, слабо пульсирующее очко. О’Мэлли вздрогнул. Распрямил руки, убирая их из-под головы, и медленно опустил на бедра Уинна. Стиснул пальцами до синяков, хрипло вздыхая. А-а-а-ахуенно… - подумал Уинн. И ничего не сказал. Операция «Красный хлыст» завершилась безапелляционным успехом: атака на побережье захлебнулась, чужие авианосцы отступали, а один из них шел ко дну у границы между Северной Каролиной и Вирджинией. С остатками подлодок разбиралось береговое командование ВВС и парни из триста восьмого. Уинна отключили от флоат-капсулы, сняли с его головы нейромост и выдали полотенце. В первую очередь Уинн принялся вытирать волосы. Во вторую – оглянулся, отыскивая взглядом винг-коммандера. Тот лично возглавил операцию, и теперь выбирался из дальней флоат-капсулы – массивный, с покатыми плечами и бледной в синеву кожей. И только веснушки… Уинн помнил: только веснушки на его теле имеют цвет. … усевшись верхом, Уинн медленно двинул бедрами, сантиметр за сантиметром принимая в себя член. Опустил ресницы, упираясь руками в голый живот винг-коммандера, и закусил губу, опускаясь так низко, что, кажется, дальше хуй уже просто не пойдет. Помедлив, Уинн протолкнул в себя узел и медленно, словно на пробу двинул задом – не вверх-вниз, нет. Вперед-назад, ерзая ягодицами по чужим бедрам и ощущая, как член проминает чувствительные внутренности. О’Мэлли простонал, и желваки на его лице вздулись, словно от боли. Уинн открыл рот, будто собравшись что-то сказать, но закусил губу и сунул ладонь себе между ног. Стиснул кулаком – сначала показалось, что взялся за член, но на самом деле просто ухватил футболку и потащил ее вверх, открывая живот. Почти как в порно – показывая вздыбленный член и упругие линии живота, раздвинутые бедра и чужое тело промеж них. Задвигался резче, все еще ерзая задом и откровенно этим наслаждаясь – тем, как член давит внутри, как проходится головкой по тугим скользким стенкам. Останавливаться не хотелось – хотелось обвести языком собственные пальцы и с силой их прикусить, словно подстегивая себя. Хотелось провести ладонью по лицу, а потом ухватить себя за волосы, постанывая снова, и снова, и еще, на каждом грубом движении. Все это нужно было, чтобы показать винг-коммандеру: он идеальный, чтоб вам, идеальный в каждой линии, получить такого в свою постель – как сорвать джекпот! И О’Мэлли не выдержал: взвился и завалил его на постель, с силой стискивая бедра, а потом задвигался быстрыми мощными толчками. Уинн вскрикнул, рухнув спиной на простыни. И снова, когда чужой член вбился между ягодиц. И еще, и еще… Громко, несдержанно, хватая пальцами волосы на затылке О’Мэлли. Раздвинул колени, пуская его в себя – на себя, - совершенно естественно, так, словно всегда это делал, словно всегда ебался с ним на этих простынях и в этой постели. Задыхаясь, впился пальцами в чужое горло, притягивая винг-коммандера к себе и пытаясь поцеловать, но на каждом толчке промазывая мимо губ. О’Мэлли трахал его, не способный ни замедлиться, ни остановиться, протаскивая по постели и растягивая так сильно, насколько позволяет узел. Уинн опустил руки и обнял его за плечи – медленно, словно пытаясь сдержать, прижимаясь телом к телу и обхватывая ногами. Наконец-то поцеловал – накрыл губами приоткрытый рот, невнятно постанывая, а затем откинулся головой на простыни и отчетливо всхлипнул. Слишком полно, слишком глубоко, слишком, слишком! Задышал сбито, с присвистом, закусив губу и забрасывая руки за голову, впиваясь пальцами в простыню, сжимая ее в кулаках и натягивая – и вскрикнул, с головой окунувшись в эту волну, в этот прилив, щекочущий мозг, словно пузырьки шампанского. Тимми Морено – совершенно голый, со слипшимися волосами и радостным лицом, - подбежал к Уинну, шлепая по полу босыми пятками. Вскинул руку, требуя сейчас же дать ему пять. Они отрабатывали «Красный хлыст» почти полтора месяца, они работали денно и нощно, их технари провели сканирование, их аналитики вычислили расположение чужих баз по электромагнитным уровням и траекториям самолетов, их офицеры просчитали стратегию командора Айялы на десять шагов вперед, они сделали всё, всё! О’Мэлли сделал всё. Уинн знал: винг-коммандер всегда выкладывается на полную катушку. Будь то драка или секс. … Уинн думал, что О’Мэлли просто уляжется, прижимая его к кровати и планируя переждать сцепку в такой позе. Но О’Мэлли не лег. Уперся локтями в постель, нависая над Уинном, а потом склонился и поцеловал, ловя ртом его дыхание. Святой хер! Да за такую еблю можно душу продать. Чужие губы добрались до шеи, и Уинн простонал, будучи не в силах разжать пальцы и отпустить простыню. Повернул голову, глядя куда-то в сторону – лишь бы не в глаза О’Мэлли. Слишком стыдно сейчас, когда приливная волна отступила; словно ты остался лежать голым на пляже, полном людей. Позже Уинн расслабился. Обнял О’Мэлли одной рукой, потянул к себе и медленно поцеловал – с упоительным похуизмом человека, которому уже так хорошо, что на всё посрать. Ну и что, что О’Мэлли не хочет Уинна? Ну и что, что он воспринимает эту вязку, как свою должностную обязанность? Всё это глупости. Всё это мелко, недостойно, и не требует ни минуты сожалений. Уинну на всё это стало плевать. Вот, как ему было хорошо… - Нет! Сначала Уинн решил, что ослышался. С трудом вынырнул из сладкого забытья: вспоминать, как он балдел под телом О’Мэлли, было почти так же хорошо, как балдеть под телом О’Мэлли. - Нет! Не-е-е-е… Это не было словом, не было фразой. Словно шепотки стеклись со всех сторон, слились в одно недоуменное, тоскливое «нет», и это «нет» прокатилось эхом по машинному залу. Прошло волной – отупляющей, одуряющей, ввергающей в ужас. Уинн сразу понял: это не просто сбитый самолет. Даже не целая эскадрилья. Самолеты падали, прошитые очередями, с переломанными крыльями, пробитыми фюзеляжами или оторванным шасси. Пилоты отключались от системы, а потом выползали из своих флоат-капсул живые и невредимые. Так было раньше. Не сейчас. Уинн – все еще голый, с мокрым полотенцем в руках, - подбежал к ближайшему монитору. Там уже столпились Уолш, Тилли и Хьюитт. Экраны пестрели сообщениями: тревога, тревога, тревога, испытание нового вооружения, тревога, тревога, отзыв звена 1, отзыв звена 2, отзыв звена 3, тревога, тревога, синий-1 потерян, синий-3 потерян, синий-4 потерян… «Потерян». Не «сбит». Между рядами мониторов брел Моральски. Смотрел ошалело, запустив пальцы в рыжую шевелюру, и ожесточенно дергал рукой – словно пытался вырвать у себя с головы клок волос. - Мы их потеряли, - сказал Моральски, посмотрев Уинну в глаза. Потом отвернулся и побрел дальше. – Всю синюю секцию. Вот херня… Стоячая волна с такой площадью воздействия, я просто не думал, вряд ли, какого хера? Индукционные токи просто… Они же сразу… Мы, наверное… Я думал, они там клепают ударно-волновые излучатели или что-то вроде, но это… Парни О’Мэлли стояли, задрав головы, и внимали сухим отчетам с мониторов. У одних в глазах было недоумение. Другие уже начали понимать, что на месте синей секции с таким же успехом могла быть красная. И выжили они только потому, что африканцы не использовали свое последнее средство, свое оружие, слухи о котором ходили с января, двадцатью минутами ранее. Где-то в конце машинного зала О’Мэлли, голый и липкий из-за плотностного геля на коже, держал Моральски за плечи и что-то ему говорил.

* * *

Уинн застыл, не дыша. Стоял и смотрел, как умирают пилоты триста восьмого гарнизона.

* * *

Спрингдейл, учебно-тренировочный центр ВВС АКС 13 августа, 1064 год от Великого Слияния

Двадцать первого июля из флоат-капсул в Шарлотте извлекли восемнадцать мертвых тел. Почти столько же, сколько в триста шестом – за два года. Африканский Союз не дал АКС отжать Флориду и Джорджию, не позволил выдавить себя с восточного побережья, но все же замедлил свое продвижение в сторону Каролины. Похоже, та штука – помесь электромагнитной бомбы хрен знает с чем, - пока что была у африканцев в единственном экземпляре. Новый тип вооружения назвали Волной. Моральски протестовал, чертил что-то на своих прозрачных досках и исписал половину стены в комнате для совещаний, чтобы объяснить, по какому принципу работает новая бомба. Даже бросился планшетом в офицера-техника из триста четырнадцатого... Но парни сверху решили, что «Волна» будет отлично смотреться в отчетах и газетных заголовках. Уинн не знал, кто из них прав. В конце концов, он был пилотом, а не ученым. Атмосфера сгущалась. Каждый вылет проходил как на ножах: весь личный состав ВВС АКС, каждый, кто работал с истребителями, транспортными лайнерами и метеозондами понимал, что в следующий раз под «Волну» может угодить уже он, а не кто-то другой. Это не способствовало поднятию боевого духа, и в гарнизонных госпиталях начали появляться первые симулянты. Джеймс Тилли сказался больным перед вылетом в Чаттанугу – судя по рвоте и страшному уровню амилазы в моче, у него взыграл панкреатит. Уинн знал, как Тилли делал себе этот «панкреатит», нажираясь сивидрила и добавляя слюну в образец мочи. Диастолическое давление Хьюитта побило все рекорды – после того как он выпил половину флакона сиропа от кашля, разбавив его водой. В других частях случались и почечные колики, и проклюнувшиеся в желудках язвы, и даже подозрение на совершенно невозможную вещь – туберкулез. Кто-то просто косил, а кто-то вредил себе всерьез. Кто-то считал себя выше этого, а кто-то подумывал над тем, чтобы лишиться пары-тройки пальцев и оформить инвалидность. Но все, совершенно все при этом боялись. И не зря. Второго августа «Волна» убила еще шестнадцать пилотов, проводивших операцию в Уилмингтоне. Потом еще шестерых в Гринсборо. Двадцать четыре пилота погибли в Портсмуте и еще столько же – в Чесапике. Список городов, в которых применили «Волну», ширился, а число парней, работающих с нейроинтерфейсами четвертого поколения, с каждым днем уменьшалось. Однажды Тимми Морено спросил Уинна: - А ты не думал, что… Потом замолчал. Уинн так и не узнал, о чем он хотел спросить. Он и о «Волне» знал немного. Только то, что это генератор, бьющий по самолетам ядреной смесью ионизирующего, терагерцевого и рентгеновского излучения. Ни один залп ни из одного оружия, каким бы прицельным он ни был, не разрушает истребитель полностью – мозг пилота компенсирует ущерб и успевает разорвать связь, прежде чем самолет грохнется на землю. «Волна» действует иначе – перегружает каждый датчик, каждый контакт, каждый нейрон в мозгу пилота, сжигая его, как дети сжигают муравьев при помощи лупы. Все электронные системы истребителя отключаются, и он остается слепым, глухим, без каких-либо данных об окружающей среде и траектории движения. Скачки напряжения сбивают подачу топлива, и неконтролируемый впрыск горючего приводит к тому, что двигатели взрываются еще до встречи с землей. Умирают люди, умирают машины. Совсем как в первой мировой войне, когда нейроинтерфейсы еще даже не изобрели. Иногда Уинн думал об этом. Иногда – старался не думать. Пока те, кто потрусливее, искали способы симуляции, а те, кто посмелее, пытались мотивировать себя на победу, Уинн ничего не искал и никак себя не мотивировал. Просто иногда, улучив полчаса между ужином и отбоем, приходил к О’Мэлли в комнату и раздевался, а потом занимался с ним сексом. Они не разговаривали – должно быть, за весь месяц не сказали друг другу ни слова, - но это было и не нужно. Просто Уинн приходил в скудно освещенную комнату с голыми стенами, останавливался и молча прижимался губами к чужим губам. И ждал. Ждал, когда линия рта, словно вырубленная в мраморе, немного смягчится. Ждал, когда О’Мэлли подастся ему навстречу, отвечая на поцелуй. О’Мэлли всегда отвечал. Каждый раз. Командование разрабатывало планы, как избежать потери всего личного состава ВВС. Офицеры-техники вскрывали самолетам брюхо, переделывая их, протягивая оптоволокно, устанавливая варисторы и адаптеры для подавления индукционных токов. А Уинн все время хотел трахаться. Просыпался со стояком, ложился во флоат-капсулу со стояком, терся членом о тело О’Мэлли за полчаса до отбоя, а потом садился на него верхом, стонал, кричал, насаживался… Как будто угроза их жизни – эта смертельная опасность, которую излучало нависшее над их головой электромагнитное цунами, - была лучшим в мире афродизиаком. Что думает на этот счет О’Мэлли, Уинн не знал. Как-то не удосужился спросить. Только иногда, когда никто не видел, О’Мэлли мог положить ладонь ему на плечо и долго – десять секунд, двадцать, бесконечность, - не убирать её оттуда.

* * *

Шарлотт, пересечение Истуэй Драйв и Монро-Роуд, частный блок 63/А 30 августа, 1064 год от Великого Слияния

Уинн любил трахаться в ванной. Естественной смазки у него всегда было выше крыши, и даже если часть вымывалась водой – остатка хватало, чтобы член О’Мэлли скользнул вовнутрь, раздвигая и проминая всё внутри. Уинн двигался на нем, оседлав бедра, почти укладываясь грудью на грудь, и как никогда отчетливо ощущал в себе член, а снаружи – воду, от которой так жарко внизу и так холодно вверху, там, где плечи покрываются мурашками. Выдохнул и двинул бедрами резче, обхватив ногами бока любовника и упрямо не желая скакать на члене – только ерзая на нем туда-сюда. Ему не нужно было говорить: «Как хорошо». Не нужно было говорить: «Ка-а-айф». Не нужно было говорить: еще, глубже, трахни меня, давай… О’Мэлли и так все знал. Увольнительный в честь Дня Единения они проводили в доме винг-коммандера на Истуэй Драйв. Запах течки оттуда уже выветрился. О’Мэлли перестелил постель, даже матрас, наверное, поменял. На всякий случай. Но широкая ванна – это вам не гарнизонные душевые. Это полтора центнера сплошного акрилового великолепия. Уинна влекло туда, как пчел на пыльцу. О’Мэлли надавил ладонью на его затылок, заставляя сутулиться, и поцеловал с жадностью, голодно и настойчиво. Свободной рукой почти болезненно сдавил бедро, оставляя на коже следы, и нетерпеливо рыкнул. Он тоже мог бы сказать: «еще!» Он мог бы сказать: «быстрее!» Но не сказал. Уинн вскрикнул, когда чужой член погрузился внутрь еще глубже. Закусил губу, взмыленный, раздираемый холодом и нетерпением на равные куски, и задвигался резче, все еще с малой амплитудой, но быстро, сильно, вцепившись пальцами в чужие плечи. О’Мэлли обхватил его талию обеими руками, с силой прижимая к себе, и Уинн откликнулся: запрокинул голову, полностью открываясь для поцелуев – мокрых и скользких, таких же неловких, как и все, что бывает в ванне, - обнажая крепкую шею, впадинку между ключицами и затвердевшие светло-розовые соски, чувствительные и нежные. Простонал, пытаясь поймать чужой темп и едва успевая за ним – но успевая, успевая! Насаживаясь коротко и жадно, так, словно от этого что-то зависит… А может, и впрямь зависит! Крепкий хуй внутри делает так... так неописуемо, так сладко и стыдно в один и тот же момент, что хочется орать. Уинн решил не сдерживать себя и вскрикнул, загоняя коротко стриженные ногти в чужие плечи и влажно шлепая ягодицами о бедра любовника. Чуть не выкрикнул: да! Святой хер, еще! Еще! О’Мэлли склонился к шее Уинна и провел по ней языком, прикусил, а потом спустился ниже и накрыл ртом сосок, втягивая в рот и прикусывая. Уинн вскрикнул – это и больно, и мучительно-сладко, и так, что с ума сойти можно. Злобно дернулся, упрямый и гибкий, с поджимающимся мокрым животом и сильными руками, а потом с силой опустился задницей на бедра, щедро разбрызгивая воду по ванной. Задвигался резче, постанывая на каждом толчке – опять слишком, слишком, слишком... всё мимо мозгов, мозгам не до того… О’Мэлли терзал ртом его твердые соски, кусая, посасывая, втягивая в рот и прижимая языком, словно почуяв слабину. Приглушенно промычал, почти простонал, не разжимая зубы, и Уинн уперся одной рукой в мокрый кафель, а второй ухватился за бортик ванны, весь подрагивающий, словно нетрезвый – да и о какой трезвости может идти речь, если тебя штормит от удовольствия, а между ног сводит судорогой? Бедра сжимаются почти непроизвольно, как и дыра, как и член, выплескивающий вязкую белесую струю. Каждая мышца, каждая клеточка дрожит, и от этого так хорошо, что почти плохо; и хочется выть, громко и монотонно стонать, без разнообразия, на одной ноте, словно животное с пулей в боку – а затем обмякнуть, опускаясь на чужие бедра и крупно дрожа, едва удерживаясь руками за стену и бортик. О’Мэлли кончил минутой ранее. Потом взял в ладони лицо Уинна, провел большими пальцами по его векам, вынуждая зажмуриться, и слегка надавил подушечками. Потом поцеловал в лоб. Это было глупо… и чертовски нежно. Такой жест – «доверяй мне без оглядки, с закрытыми глазами», - часто использовали родители, утешая своих испуганных детей. Так делал отец Уинна – тот, другой отец. Омега, который родил их с братом, а потом исчез из их жизни, бросившись в объятия карциномы, погрязнув в облаке метастаз. Уинн расслабился, ощущая, как О’Мэлли убрал руки от его лица. Потом включил горячую воду, взял винг-коммандера под затылок и прижался губами к его губам, втягивая в медленный, чувственный до боли поцелуй. В комнате бормотал телевизор – Уинн слышал его краем уха. Выпуск новостей, очередные религиозные истины от командора Айялы. «… порочит скверна, а потому наша святая обязанность – противодействовать этому, пока их ученые не совершили насилие над природой, не попрали Его истины и Его заветы.» У переводчика был монотонный равнодушный голос. Словно ему было плевать. «… уничтожить проект «Божья длань», остановить повсеместную продажу гормональных средств для омег, включая препараты-блокираторы запаха, гели-спермициды, вещества с контрацептивным и абортирующим действием…» Как? – подумал Уинн. Как Африканский Союз ухитряется обожествлять омег, и в то же время так их не уважать? Он улавливал некоторую логику в требованиях африканцев: те утверждали, что вырождение человечества началось, когда омеги получили шанс выбирать: рожать или нет. Все было хорошо, пока не было никаких блокираторов запаха, и каждый омега четырнадцати-пятнадцати лет тут же обзаводился стаей поклонников. Все было хорошо, пока не было никаких контрацептивов: омеги залетали в первую же течку, и рожали в пятнадцать, а потом – в семнадцать… двадцать… Много раз подряд. Все было хорошо, пока не существовало слова «аборт», и можно было либо сдохнуть в родах, потому что плечи плода порвали тебе внутренности и спровоцировали разлив перитонита, либо родить и стать счастливым папой. Так или иначе – омеги рожали. Плодились и множились, поддерживая жизнь на земле. Вот, каким Африканский Союз видел единственный путь к выживанию: не создавать новый вид, который более приспособлен к рождению детей, а запретить омегам предохраняться и маскировать свой запах. Устроить вселенскую оргию, результатом которой станет демографический всплеск. Может, это бы и сработало… Африканский Союз тому лучший пример. На всей территории от Намибии до Марокко и Афганистана семьи с тремя детьми – правило, а не исключение. Местные омеги – маленькие божества во плоти, которые гордятся тем, что делают, гордятся тем, как они это делают, гордятся собой, своими семьями, неким идеологическим торжеством своей религии над остальными… … но было бы глупо считать, что социальный сценарий, реализуемый в одной конфессии, так же бесперебойно будет работать в других. Уинн поморщился, а потом опустился щекой на грудь О’Мэлли. Прилип к нему, обхватив руками, сжав коленями его бедра. Он не хотел туда – в этот безумный мир, где пилоты умирают со скоростью падающего домино, а Африканский Союз жиреет и наращивает свою мощь, оккупировав почти всё восточное побережье. Уинн не хотел туда, где религиозные фанатики требуют ввести квоту на рождение детей, а ученые пытаются инактивировать Y-хромосому самцов, чтобы создать из них самок. Все это выглядит так нелепо и гротескно, словно Уинн угодил в один из артхаусных фильмов, которые крутят для ценителей на фестивалях кино. Все это… - Я знаю. Уинн открыл глаза. Оторвал щеку от чужой груди, поднял голову и взглянул на О’Мэлли.

* * *

Тот молчал. Словно с Уинном заговорил кран, а не его бойфренд. Уинн не знал, насколько корректно называть О’Мэлли своим «бойфрендом». Знал только, что иногда они трахаются, изредка спят в одной постели, а вчера вечером, сделав в доме уборку, они выбросили оттуда целую гору хлама, а мнемонические шары отнесли на пустырь в районе Эко Хилс и там швыряли их в стену. Мнемонические шары с хлюпаньем разлетались, брызгая во все стороны, и О’Мэлли впервые засмеялся, когда Уинн уделал их содержимым рукав куртки. То было недавнее и не очень удачное изобретение ученых – альтернатива жестким дискам, которая вышла из употребления спустя год. Оказалось, что информация в такой форме хранится всего несколько месяцев, а потом подвергается деструктуризации. Уинн долго размышлял, что значил для них тот вечер. «Это не его вещи», - кажется, так сказал Моральски? Но О’Мэлли готов был расстаться с этими вещами, даже готов был убрать квартиру и купить вместо коротконогого кофейного уродца нормальный стол. Словно раньше у него просто не было повода это сделать. - Что? – спросил Уинн. Из крана медленно капала вода. В соседней комнате бормотал телевизор, и это был единственный звук, который нарушал тишину. – Что ты знаешь? - Знаю… - медленно сказал О’Мэлли, - как вернуть нам восточное побережье.