Новый вид

Аэродром Тонтитаун, резервная база авиации ВВС АКС 22 сентября, 1064 год от Великого Слияния

Когда Фелл уполз в сторону душевых, подволакивая ноги и зажав под мышкой скатанные в рулон шмотки, его никто не стал провожать. Кто-то уже спал, совершенно удовлетворенный и сумевший присунуть омеге впервые за несколько месяцев. Кто-то – давился сожалениями и страхом. Кому-то было плевать. Его же просто трахнули, а не избили! Руки-ноги целы, голова на месте, даже почки не тронуты. Только лоб слегка поцарапали – приложили нечаянно об стену, когда началась возня. Хогарт требовал поставить его раком, чтобы сподручнее было, а Фелл вставать раком категорически не хотел… Короче, бить – не били. А что трахнули… ну так омеги для того и созданы, чтобы их трахать. Когда на следующий день Фелл не появился на утреннем построении, многие заволновались. Тимми Морено даже сбегал в гарнизонный госпиталь – узнать, не там ли ошивается Фелл. В госпитале его не было. Тимми вернулся ни с чем, раздосадованный, обозленный, и минут семь орал благим матом на Хогарта. Мол, все они – ублюдки, и О’Мэлли их теперь под трибунал отдаст. Так орал, словно это не он вчера трахнул своего дружка в зад, как только подвернулась возможность. В жопе у Фелла к тому моменту уже хлюпало кровью, и Тимми, кажется, так и не смог спустить – вытащил и убежал к душевым, обмывать поскорее член. А потом вернулся, улегся на своей койке спиной к представлению и лежал там до утра. - Эй, вы, хуесосы сраные! … когда Фелл не появился и через день, волнения в отряде стали серьезными. Ясно было, что случилась беда. Моральски свалился им на головы, внезапный, как гром среди ясного неба. Впервые – без газеты. С красными глазами – припухшие веки, сетка крохотных полопавшихся сосудов на белках… В общем, херово он выглядел. Почти так же херово, как и мучимый совестью Тимми Морено. - Ты совсем обалдел, Хогарт? – свистящим шепотом спросил Моральски. Кулаки у него были сжаты, словно флайт-инженер впервые готов был нарушить субординацию и запихнуть кулак кое-кому в жопу аж до печенок. - Как узнали? – тихо спросил Хогарт. Сегодня, спустя трое суток после их шалости, он уже не выглядел таким борзым. - Может, мне рассказал изнасилованный тобой парень? – выплюнул Моральски, потерев пальцами покрасневшее веко. - Уинн не стукач, - по-прежнему тихо сказал Хогарт. – Хоть и омега… Моральски сдержался. Все в отряде видели, каких нечеловеческих усилий ему это стоило. Но он сдержался, перевел дыхание и медленно, почти спокойно проговорил: - Мэлли отдает триста шестой под командование групп-капитану Биверсу. Здоровье у мужика из рук вон, помочь нам с операцией «Воздушный таран» он не сможет, так что пусть пока за вас отвечает… Красная секция молчала. Пристыженные, как мальчишки, они стояли кружком вокруг Моральски и пялились себе под ноги. - Мэлли уходит. Никто не сказал ни слова. Все молчали, ошарашенные, но задать вопрос – да что там, издать хоть звук! – никто не рискнул. - Я тоже ухожу, - дрожащим от злости голосом сказал Моральски. - А вместе с нами уходят Фелл, Тилли и Доминик. Нас всех переводят в двести тридцать второй экспериментальный – завершать подготовку и отрабатывать стратегию с другими операторами Стай. Тишина была липкая, как кровь на члене. Тилли и Доминик не сказали ни слова – похоже, им предстояло познать на себе гнев винг-коммандера в полной мере. Остальные останутся в триста шестом, с доходягой Биверсом, а им придется ехать в двести тридцать второй экспериментальный, смотреть в глаза Феллу и работать с ним в одной связке. Неизвестно, что пугало их сильнее: возможность отхватить леща от О’Мэлли, ярость Моральски или то, что они прочитают в глазах своей жертвы. Впрочем, Фелла и жертвой-то назвать язык не поворачивался. Слишком упрямый был. Молчал, кусал себе губы, и только иногда норовил ударить. Хотя бы локтем пихнуть… Хогарт соврал: похоже, омеги совсем даже не текут, если «их окружает куча самцов». - Тоже мне, солдаты… - прошипел Моральски. Над челюстью у него вздулись желваки. – Защитники отечества… Ублюдки, насильники! Вот вы кто! Парни молчали. Смотрели в пол и давились чем-то… может, чувством вины. А может, страхом быть наказанными. Кому хочется попасть под трибунал, переспав разок с омегой? - Официального разбирательства не будет, - сказал Моральски, словно прочитав их мысли. - Пушечное мясо сейчас в цене, лишиться всей красной секции перед началом «Воздушного тарана» - значит, помочь противнику… Моральски прошел вдоль ряда солдатни, заглядывая им в лица. Оскалился злобно, вздернув губу. - Но если вы еще хоть раз устроите эту охоту на ведьм, - сказал он звонким шепотом, – Если попытаетесь искать омег в своем гарнизоне или в других, если тронете любого из них хоть пальцем… я сделаю так, что вы в своих капсулах всплывете вверх брюхом. Помедлив, Моральски прицелился пальцем в Хогарта, а потом взмахнул рукой, словно очерчивая дугу. - Все! – выкрикнул он. – Все до одного! И если думаете, что я не дотянусь до вас из двести тридцать второго экспериментального – рискните проверить! Тягостная тишина стала звонкой, словно надутый до отказа воздушный шар. Тронь его ногтем – прогремит взрыв. Пилоты молчали так ожесточенно, словно первому, кто заговорит, обещали полный отвал башки авиационным винтом. Моральски перевел дыхание, закрыв глаза. Потом обвел взглядом свою солдатню, отыскивая новых жертв. - А вы двое, – он указал пальцем на Тилли и Доминика. Ткнул сначала в одного, а затем в другого, словно брезгуя даже руку им протянуть. – К сожалению, я не могу оградить от вас Фелла. Тимми Морено закусил губу, словно собравшись заплакать. Хогарт скривил губы, внимая словам Моральски с нечитаемым выражением лица. Кажется, он единственный ни о чем не жалел. Кажется… кажется, он единственный хотел, чтобы овечкой в волчьей шкуре оказался Уинн. Будто их танцы в небесах, вся их бесконечная демонстрация среднего пальца – пошлая глупенькая шутка, дурацкое приветствие друзей-недругов, - что-то значили для него. Убедившись, что его слушают, Моральски улыбнулся уголком тонкого рта. - Тем не менее, - сказал он, - я настоятельно советую вам не смотреть на Фелла, не дышать в сторону Фелла, даже не подходить к Феллу на расстояние менее шести футов. А если вы не прислушаетесь к моей просьбе, то Мэлли объяснит вам наглядно, почему мои слова не пустой звук. Лучше бы он кричал… Лучше бы матерился. Называл ублюдками. Это они, по крайней мере, и сами знали. Но Моральски успокоился, и теперь выглядел почти как Фелл тогда: хладнокровный, с крепко сжатыми губами и красными глазами, в которых нет и не будет слёз. Уже дойдя до двери, Моральски обернулся и сказал: - Я бы пожелал вам сдохнуть в бою… Но, к сожалению, от ваших жалких жизней зависит судьба всей страны. Вот и все. Поскорей бы он ушел… Поскорей бы это закончилось. - А может, и всего мира, - тихо добавил Моральски. У него были на то причины – если африканцы прорвут линию восточного фронта, если доберутся до лабораторий «Шуппе и Ко»… Возможно, новый вид человека никогда не появится. - Потому – живите, - закончил Моральски, отвернувшись к двери. - И постарайтесь искупить всё то говно, что вы сотворили с Феллом.

* * *

Национальный заповедник Чаттаххоочи, 114 миль до Атланты Аэродром Рапид Блю, тактическая база ВВС АКС 5 часов 18 минут до операции «Воздушный таран»

Уинну шла борода. Он пытался отпустить ее, пока был в двести тридцать втором экспериментальном, но в итоге решил стричь коротко, закрывая подбородок, щеки и часть шеи. Борода у него, как и волосы в паху, была жесткая и темная – не в пример светлой макушке. Он сейчас потрясающе выглядел – и чувствовал это, как пилот чувствует ветер под крыльями самолета, как омега чувствует своего альфу, сжав его руку и сложив пальцы в замок. - Какой-то проклятый город, - тихо сказал О’Мэлли. – Восемь лет назад мы давали бой в Атланте, и вот опять… Уинн медленно погладил большим пальцем тыльную сторону его ладони. Потом усмехнулся. Когда он так заматерел? Когда стал твердым, как кусок гранита со скалы Рашмор? Улыбается вон… Спокойный. - Я вернусь, - сказал Уинн. – Я вернусь, Мэлли… Пристли не вернулся, а я вернусь. Эммес Пристли, альфа, тридцать один год. Большой фанат всяких декоративных финтифлюшек, коллекционер, любитель допотопной техники, компов и винчестеров всех видов. Особенно ему нравились мнемонические шары. Он часами мог катать их в ладонях, а потом говорил: только представь, Мэлли! Люди научились сохранять информацию не только в твердой форме, но и в жидкой! А через десять лет что придумают?.. С информацией он, конечно, не угадал. Как ученые ни крутились, ничего лучше, чем твердотельные накопители, изобрести не получалось. Зато Пристли был прав в другом: человеческие руки создали новый вид. Первая женщина пока что была размером с яблоко – искусственно выращенный плод, сучащий ножками в колбе с питательным гелем. Но пройдет время, и это дитя «родится» - будет изъято из лабораторий и представлено тысячам простых граждан. Миллионам жителей Американо-Канадского содружества. Миллиардам альф и омег по всей земле. Пройдет время, и вслед за первой женщиной появятся другие… Непостижимые. Невероятные. Продукт науки, который возродит планету. Никто, даже африканцы со своим оружием, своим бесстрашием и своей готовностью идти на врага хоть с голыми руками, чтобы отстоять свою религию – никто! Никто не должен был этому помешать. - Обещаешь? – сказал О’Мэлли. А потом двинул уголком рта, обозначая улыбку и показывая, что шутит. Сопли – это не для них. Они до сих пор не решили, встречаются ли друг с другом. И ни один из них не сказал «люблю». Только не тогда, когда воздушный бой под Атлантой может снова вырвать сердце из груди О’Мэлли. - Я боюсь, - честно сказал он. Почему-то признаться в таком Уинну было не страшно. – Если хоть что-то пойдет не по плану… Если мы… Уинн обхватил ладонями его голову. Пригнул к себе, медленно опустил большие пальцы на его веки, вынуждая закрыть глаза. Нежно погладил подушечками… А потом прижался губами к его лбу. «Доверяй мне без оглядки, с закрытыми глазами». Когда же он стал таким? Не после изнасилования, нет. О’Мэлли заметил бы. После девятнадцатого сентября он внимательно следил за Уинном – молчал, конечно, но взгляда отвести не мог. Пытался заметить на его лице хоть тень беспокойства. Страха. Обиды. Злости. Ненависти к насильникам, в конце концов! Пытался увидеть надлом… но Уинн был цельным и твердым, как ограненный алмаз. - Ты теперь флайт-лейтенант. Совсем взрослый мальчик... Как ощущения? - Ощущение, что я это заслужил. Уинн не держал в себе страх, обиду и злость. В нем не было ненависти к тем, кто лишил его права выбора и порвал ему зад. Он, кажется, в ту ночь доказал себе что-то важное: что-то, касающееся его жизни, его предназначения… А может, его отношений с отцом. Уинн не рассыпался от удара, как стеклянная статуэтка. Он раскрылся, великолепным образом эволюционировал. Пока ученые создавали в лабораториях «Шуппе и Ко» новый вид человека, Уинн стал новым видом себя. Подумав об этом, О’Мэлли улыбнулся. Уинн убрал пальцы с его век и отступил на шаг, пахнув в лицо терпким яблочным духом. Раньше запах у него был сладковатый, как праздничный пирог, а теперь мог набить оскомину. - Когда вернемся, Мэлли, - сказал он, - я из тебя душу вытрахаю! Он не был похож на Пристли. Он был совсем другой, совсем… правильный. Если бы Санта-Клаус существовал, и ему можно было отправлять заказы на мужчин, О’Мэлли заказал бы себе Уинна Фелла. - Придурок, - проворчал О’Мэлли, положив руку на его плечо. У них было не так уж много времени. Ровно на один поцелуй.

* * *

Небо над Атлантой, 33°44′56″ северной широты, 84°23′16″ западной долготы 00 часов 00 минут до операции «Воздушный таран»

Иногда Уинн думал: что, если бы он не был омегой? Взаправду. Генетически. Биологически. По-всякому… Что случилось бы в его жизни? Чего не случилось бы? Он попал бы в гарнизон винг-коммандера О’Мэлли? Стал бы одним из лучших пилотов на территории Алабамы? Он влюбился бы в коммандера? А может, нашел бы себе гражданского омегу, чтобы вести с ним любовные переписки между боевыми вылетами? А О’Мэлли, он бы… Уинн не знал, чем их отношения являются для О’Мэлли. Тот никогда не говорил про любовь. Он вообще… мало говорил. Уинн знал, что Эммес Пристли был его первым и единственным спутником. Пристли тогда был тридцать один год, а коммандеру – тридцать четыре. Сейчас ему сорок два. Огромный, великолепный, каменно-твердый альфа. Человек широких взглядов: официально общество не запрещало союзы между альфами, но смотрели на таких косо. Вот только О’Мэлли было плевать. Любил и любил, даже хотел со своим Пристли когда-нибудь усыновить детей… Полюбил бы он Уинна? Или без течки – без нечаянного соприкосновения в тот период, когда Уинн был обнажен до костей, - ничего бы у них не вышло? Думать об этом не хотелось. Потому Уинн начал думать о другом: если бы он был альфой, что было бы в ТУ ночь? Его бы не изнасиловали – факт. Альфа альфе в этом плане не интересен. Зато добрались бы до Роба, и Уинну пришлось бы решать: драться – одному против всех, - или присоединиться к расправе? Он, кажется, совсем не злился на Хогарта и его придурков. Сначала он был в ярости – когда с него стаскивали штаны и укладывали мордой в койку, - но потом Тимми опустился к его лицу и прошептал… Уинн знал: он никогда не забудет эти слова. Самые мерзкие слова на планете. «Ты прости нас, Фелл…» Как он мог? Как он мог сказать такое Уинну? «Просто... вдруг мы завтра сдохнем? А так хоть сдохнем, потрахавшись...» В нем тогда все оборвалось. Как будто все его естество держалось на одной ниточке, на одном мясном волоконце, на одном нерве… А потом вдруг – раз! И оборвалось. И наступила ясность. Это не люди виноваты – это мир виноват. Мир, в котором есть война. Когда Уинн разберется с этой войной… Когда он, его Стая и сотни, тысячи других Стай отбросят войска Африканского Союза с территории АКС… возможно, тогда Уинн сможет испытать злость или обиду. Может даже, он захочет отомстить. Но до того момента у него есть цель, и цель эта в миллиарды раз важнее, чем траур по своей порванной жопе. - … Желтый-пять Желтому-один, Желтый-пять Желтому-один. Как меня слышно? На время операции всем пилотам выдали новые позывные. Номер – твоя значимость в группе по количеству дронов. Цвет – метка подразделения. Новые цифры и цвета заучивались до полного автоматизма, чтобы в любом состоянии, во сне или в бодрствовании каждый из них знал, чей позывной прозвучал в эфире. - Желтый-один Желтому-пять, - сказал Уинн. – Захожу на позицию. Лучше бы их назвали как-то по-другому. «Кречет Зяблику, Кречет Зяблику, как меня слышно?» Они были птицами, и за спиной каждого из них раскрывала металлические крылья своя Стая. Уинн не знал, что было бы с его жизнью, родись он альфой. Зато он точно знал, чего бы в этом случае не произошло. За ним бы не шли стройным клином шестнадцать дронов – третья по величине Стая во всех подразделениях ВВС АКС. Когда они уже прибыли в двести тридцать второй экспериментальный, О’Мэлли признался: он взял Уинна не из-за его характеристик. Даже не из-за упрямства, с которым тот полез во флоат-капсулу, а потому, что Уинн – омега. У омег более крупное мозолистое тело – оно расплывается жирными белыми полосами на снимках, соединяя полушария и отвечая за многозадачность мозгов. В то время как альфа мог возглавить три, четыре, пять машин, мозг омеги был биологически приспособлен справляться с куда большей нагрузкой. Тогда О’Мэлли еще не знал, когда им это пригодится, и пригодится ли вообще… но он был сторонником долгосрочных вложений. - Желтый-один Желтой секции, смена курса на один, восемь, четыре…

* * *

Уинн в точности знал, где ему полагается быть. Как действовать. На что реагировать. Они отрабатывали это до боли, до мозолей на пальцах, до стучащих зубов и трясущихся коленей. Это была массивная, неповоротливая операция с участием сотен самолетов, и они вгрызались в стан противника, прорубали его, двигались вперед, прокладывая путь для наземных войск и точно зная, что это – их последний шанс. Либо линия фронта будет прорвана, и восточное побережье вернется к Американо-Канадскому Содружеству, либо к херам это всё. - Запуск «Волны», внимание, внимание, всем подготовиться, запуск «Волн… Люди, которые составляли план операции «Воздушный таран», описали и учли каждое его ответвление. Они расписали по пунктам, как реагировать на потерю любого из подразделений, включая ведущее звено. Они в точности объяснили, как реагировать на «Волну», как не попасть в зону высокоэнергетического излучения, и что делать, если всё же попадешь. Всё пошло не так? Такой пункт тоже имелся в талмуде, которым стал их план спустя месяц после начала разработки. И потому, когда всё пошло не так, Уинн не растерялся. Не задумался ни на миг, жертвуя своей Стаей, крича от возбуждения, азарта и ужаса, когда каждый из его дронов разлетался на куски. Он вспомнил девятнадцатое сентября: как стоял в душевой, неловко расставив ноги, и не мог даже наклониться, чтобы надеть штаны. Из рассаженного в толкучке лба текла кровь – красная линия спустилась вниз, собралась в крупную каплю на кончике носа, а потом сорвалась, упав куда-то на пол. Почему-то эта капля, эта глупая красная капля, устремившаяся к полу, страшно его разозлила. Теперь Уинн вспомнил её – и разозлился снова, подстегивая себя, нагнетая зубодробительный кураж, необходимый ему, чтобы пойти на таран. После второй «Волны» отказали стабилитроны в системе топливного впрыска, правый двигатель взорвался, и теперь Уинн был живой ракетой. С ма-а-а-аленькой надеждой на катапультирование. Он ударил ладонью по рычагу за секунду до того, как его самолет размозжил крыло тяжелого африканского бомбардировщика. Он подумал: если катапульта не сработает…

* * *

Его выдрало из самолета, как лиса выдергивает мышь из-под снега, как швейный мастер выдергивает иглу из ткани. И парашютные стропы потянулись за ним, как нитка за игольным ушком…

* * *

Небо такое белое, - думал Уинн. На небе тоже бывают веснушки – крохотные завитки перистых облаков. Небо любит тебя, небо убьет тебя быстро. Не бойся.

* * *

… Уинн не помнил, в какой момент его ударило головой о край отброшенного «фонаря». Может, прямо в момент сброса. Может, чуть позже, когда его тело под чудовищным давлением, на совершенно умопомрачительных скоростях взметнулось в воздух. Беспамятство отняло у него несколько драгоценных секунд – когда он еще мог заметить, в какую сторону его несет воздушный поток, и, быть может, даже выбрать для приземления место получше. Но влажная липкая темнота обхватила его, как свое дитя, и Уинн подумал: вот и всё. До земли он не доберется – либо расстреляют в падении, либо размозжит себе голову о бетонные стены небоскребов. Прости, Мэлли, - подумал Уинн, ощущая, как ветер иссекает его лицо до крови. Похоже, я не вернусь.