Memento!

«Оспина что-то недоговаривает», - рассуждал Артемий, внимательно разглядывая железное тавро в своей руке. Вот оно – отца наследство. Тайна, которую скрывает за собой этот неизвестный пока ему символ. Но почему менху не покидало ощущение, что что-то осталось от него сокрыто? В Машине стояла тишина, лишь мелкие капли уходящего дождя стучали по крыше. Оборудование Исидора хоть и было далеко не новое, но, как и уверял Младший Влад, было в неплохом состоянии. Сделанная Бурахом твириновая настойка была весьма хорошего качества, и он решил оставить её на потом. Сейчас служитель занимался изучением небольшого изделия из железа и напрягал память, пытаясь вспомнить все известные ему тавро и их значения, но очень скоро понял, что это было совершенно бесполезно. Символ был ему незнаком. Тяжёлому Владу тавро также было незнакомо, однако он предположил, что подсказать может кто-нибудь из Уклада, мясники, оставшиеся вне Термитника, возможно. Артемию оставалось лишь сохранять непроницаемое выражение лица, давая обещание выдать нарушителей после беседы. Однако даже указанный Оспиной мясник не смог дать удовлетворяющего ответа. «Большое и важное»…Такое никак не могло помочь в разгадке. - Я рассчитывал получить ответа у Старшины Боен, - сказал Гаруспик Ольгимскому. Тот насупился и тяжело вздохнул. - Возможно, он действительно смог бы помочь, но в Бойнях вы его не застанете. Да и стоит ли искать с ним встречи? Не испытывайте судьбу, Мастер Бурах. Навестите мою дочь, она хотела с вами поговорить. Капелла что-то взволнованно говорила о двоедушниках и их безопасности, что находилась под угрозой больше обычного. Бурах слушал как можно более внимательно, но всё равно, мысли о посмертном желании Исидора поглощали его. Положение было удручающим. И сейчас, когда горожане перестали вести за Артемием охоту, и он мог заняться делами, что оставил на него отец, он совершенно не представлял, что должен делать. Оспина что-то скрывает, Ольгимские не стремятся более оказывать особой поддержки. Гаруспик понимал, что это бремя он должен нести в одиночку. Но как, если оно ускользало от него, словно чужое? Отец говорил, что в час смуты души и разума Бодхо не остаётся глуха к твоим бедам, не оставляет на растерзание Суок. В степи Артемию спокойнее, от тихого шелеста травы и твиринового дурмана тревога медленно отступала. На её место приходило осознание – Мать-Степь не бросит, по верному пути направит своё дитя. С упавшей в землю каплей крови все звуки словно исчезли, само время, казалось, остановилось. Лишь хрустальная Башня не прекращала свою песнь, да гул Собора обволакивал пространство. Порез на левой ладони неприятно жгло от попавшего в него с ножа твиринового сока, уши неожиданно заложило. Кровь медленно текла, когда затих Собор. Многогранник всё звенел. Если это и был ответ Матери Бодхо, то у Гаруспика он вызвал немало новых вопросов.

***

- Ты обо мне не забыл. Я приятно удивлён, - неожиданный переход на «ты» казался весьма поспешным, но не неуместным. - Линии, что обнажила для меня Бодхо, вели к Башне. Я пришёл снова просить твоей помощи, - Бурах не осмелился кривить душой перед этим странным человеком, который явно видит больше остальных, поэтому сказал правду. Кто знает, быть может, Бакалавру такая честность будет даже по душе? - Линии? Бодхо? – Бакалавр нахмурил тёмные брови, явно пытаясь вспомнить, кому может принадлежать такое странное имя, - что-то подозрительно знакомое. - Мать Земля, дарительница жизни. Люди Уклада – её дети, а Линии… - Боже, я ведь и не подумал, что ты из степняков, - мужчина улыбнулся, хлопнув себя по лбу, - А эти линии, как ты сказал, как-то связаны с вашими жрецами. Пожалуй, это могло бы кое-что прояснить… - Как это, не знал, что я из Уклада? Ты знал моё имя, видел убийство отца…И что это может прояснить? – Гаруспик невольно напрягся – картина происходящего была слишком странной и непонятной, что не могло радовать. - Это сложно объяснить. Я вижу людей, мне известны их имена, их настоящее, иногда и прошлое. Но твоё я не видел, хотя бы потому, что не видел тебя раньше. А о моих рассуждениях не волнуйся, ничего серьёзного, правда. Не забивай голову. Какую помощь, по мнению Земли, я могу вновь тебе оказать? – в вопросе не было ни намёка на укор или насмешку, лишь любопытство, поэтому Бурах всё же достал из кармана куртки тавро. - Это – наследство моего отца. Но мне неизвестно его значение. Быть может, ты что-то знаешь? Или знаешь того, кто сможет мне помочь? Бакалавр осторожно взял символ и приблизил лицу, ещё больше нахмурившись. Он молчал ещё несколько долгих мгновений, сразу давая Гаруспику понять – ему едва ли известно больше самого гостя Башни. - Scio me nihil scire, - прошептал он с ухмылкой, возвращая тавро Артемию, - я не знаю, чем руководствовалась эта Бодхо, но я правда не знаю, чем могу тут помочь. Очевидно, тебе следует поговорить с кем-то из Уклада, может даже со старшиной Боен. Мне правда жаль, что я не смог здесь помочь. Бурах всё же поблагодарил его, стараясь скрыть своё разочарование. Бодхо ошибиться не могла, значит, либо менху не смог правильно понять её, либо оставалось в Многограннике что-то, что осталось им незамеченным. Что если Бакалавру всё же что-то известно, но он решил промолчать или позже использовать в своих целях? Сам житель Башни, очевидно, заметил, как помрачнел Артемий, поэтому неспешно подошёл ближе и вновь заговорил: - Значит, это наследие твоего отца? Точнее, то, что за этим символом скрывается. Это что же, все степняки так делают? У вас в народе загадки пользуются популярностью? - Ты действительно ничего не знаешь об Укладе? – Бурах не смог сдержать усмешки. - Скорее, не помню. - Не помнишь? - Если верить словам Каспара, я провёл в отрыве от мира довольно длительное время. Что-то могло вылететь из головы. - Даже собственное имя? - Извини? Менху действительно не планировал заводить об этом разговор, но эта странная деталь не могла от него укрыться. Он говорил о Бакалавре со многими людьми, но ни один, к удивлению, не потрудился назвать его имя. Это всё время был просто Бакалавр. - Как твоё имя? Полагаю, Бакалавр – скорее степень, но никак не имя. Озадаченный взгляд мужчины был достаточно красноречив. - Кажется, я не помню его, Артемий.

***

Спокойствия, что дарила ему степь, надолго не хватило. К размышлениям о значении тавро теперь добавились беспокойные мысли о Бакалавре. Сомнений не оставалось – в его странном состоянии виновата сама Башня. Но стоило ему высказать свои мысли, как Бакалавр неожиданно вспылил и как можно более спокойно попросил Гаруспика более не говорить такого и оставить его. Слова других жителей Города, которым Артемий доверял, сомнений не вызывали – они действительно мало что знали о личности живущего в Многограннике человека. Однако все их рассказы сводились к одной и той же семье, но думать об этом менху не хотел. Как только он заведёт разговор о Бакалавре с Каиными, его наверняка выставят за дверь. Если перед этим, конечно, вообще впустят в Горны. - Наверняка были ещё люди, помимо Каиных, с кем он мог общаться здесь, - рассуждал Бурах, не сводя взгляда с напряженного Младшего Влада. Мысли о запертом Термитнике, очевидно, волновали его не меньше, чем отца. - В то время он жил в «Омуте» Евы Ян, но она скончалась около месяца назад. Возможно, в её доме остались какие-либо его записи. Но ключ от «Омута» у коменданта, так что… Не думаю, что вы его получите, - заключил Ольгимский, глянув на хмурого Гаруспика, - но есть ещё архитекторы. Братья-близнецы Стаматины. Бакалавр проводил с ними времени если не больше, то точно не меньше, чем с Каиными. Я бы даже мог назвать их приятелями. Если решите поговорить с ними, Мастер Бурах, то Петра советую искать в доме рядом со «Стержнем» Сабуровых. Андрей большую часть времени проводит в своём кабаке в Земле. Лучше будет зайти именно к нему, разговорить Петра будет несколько затруднительно. - Приму к сведению. Ближе к вечеру незнакомый мальчишка, который встретил Артемия в Створках, передал ему записку. Было весьма неожиданно обнаружить, что она была от Стаха Рубина, ученика Исидора и человека, что грозился убить Артемия ещё пару дней назад. Тот просил о встрече после девяти часов, дабы избежать возможных свидетелей, в своей прозекторской в Складах. Станислав встретил его осторожным кивком и хмурым взглядом. Первым делом он поинтересовался, не шёл ли кто-нибудь за Бурахом, а после извинился за то, что подозревал его в убийстве Исидора и грозился отомстить. - Я знаю, что отец был дорог тебе не меньше, чем мне. Так что твоя злость вполне понятна, - заверил его Гаруспик, - это всё? - Нет, к несчастью. Начали ходить слухи, что ты расспрашиваешь горожан о Бакалавре. Я лишь хочу предупредить. Будь осторожен. Если Каины прознают, их гнев будет страшен. Они старательно оберегают Башню и её секреты, частью которых Бакалавр и является. О них ходит много сплетен, но, вне сомнений , он – их самое страшное преступление. - Я не понимаю. Что тебе известно? – Артемий постепенно терял терпение. Вся эта тайна вокруг Башни, Бакалавра и Каиных выводила из себя своей туманностью, кривыми линиями. - Не слишком много. Буквально ничего, можно даже сказать. Ты ведь знаешь, что в Городе он оказался по приглашению учителя? Первое время они достаточно часто общались, Исидор знакомил его с городом, рассказывал о местных обычаях, даже о своей врачебной практике. Но в какой-то момент всё резко изменилось. Бакалавр стал больше времени проводить с Симоном и Ниной, а учитель после редких разговоров с ним возвращался совершенно огорченным. А когда Многогранник был закончен, они совсем прекратили общение, а учитель всё сетовал, что «мальчик в беде». Я, - Стах глубоко вздохнул и отвернулся к столу, - не могу с точностью сказать, что произошло, но Каины сделали что-то, что так его взволновало, и это что-то определённо было неправильным и касалось Бакалавра. - Кто может знать о том, что именно произошло? Артемий буквально буравил спину Рубина взглядом, уже заранее зная ответ. - Не думаю даже, что знают все Каины. Разве что только покойная Нина. И Симон. Артемий совершенно бесстыдно откладывал визит в Горны, который вряд ли закончился бы чем-то хорошим. Всё это время он также избегал и Многогранника, не сразу сообразив, что Бакалавру и так видны его дела, но вскоре стало уже не до этого. Через несколько дней Ольгимские отдали распоряжение открыть Термитник, и тогда же Бурах получил вести из Боен. Старшина Оюн хотел его видеть.