keep your enemies close.

Ник Кларк нажимает на кнопку детонатора. Он надеется лишь на то, что земля под его ногами рассыпется, как белоснежный мел, и цепкие руки смерти затянут его за собой в темноту. Туда, где холодно и пусто, и тысячи километров рыхлой земли со всех сторон, где нет ни тикающих часов ни взрывающихся бомб, ни колледжей, ни драк, ни ссор, ни разбитых в детстве коленок, ни писем без адреса, ни использованных игл, ни боли, ни времени, ни жизни. Туда где есть лишь вырванные трахеи и разбитые черепа. Туда, где Трой Отто. Ник не хочет умирать. Не хочет жить. Он бы хотел просто не существовать изначально. Этого никто не понимает, но за все девятнадцать* лет жизни, у него не было и дня, чтобы он не ощущал этого - его словно вытащили на берег, с единственной целью спасти, но не учли того, что он может дышать лишь под водой, словно и не хотели этого замечать. Его заставили играть чужую роль и одели в чужую одежду. Его дружелюбно похлопали по плечу, поцеловали в обе щеки, и вывели на сцену. - Видишь, Ник, этот мир так прекрасен. Когда игла пробивает кожу, ему кажется что он может снять эти ошметки человека-которым-он-должен-быть и наконец-то стать собой. Когда взгляд мутнеет, ему кажется что он наконец-то прозрел. Когда тело перестает его слушаться, ему кажется что он наконец-то свободен. Только вот это все чушь собачья, и ему даже не кажется, он в этом уверен, когда в очередной раз выкашливает остатки желудочного сока прямо на себя. Такие как он никогда не смогут найти себе места, успокоиться, и просто жить дальше. Такие как он не будут обнимать жену и отвозить ребенка в школу на машине. Такие как он просто не доживут до этого. Попытки стать самим собой проваливаются одна за одной, оставляя лишь россыпь темных пятен на сгибах локтей. Но отказаться от этого становится невозможным, никогда, и если это единственный способ чувствовать себя живым, Ник готов отдать за него все. Когда чужая кровь заливает его лицо, он не может даже пошевелиться. Соленая и теплая, она омерзительна в своем естестве, и Нику тяжело дышать. Он ощущает как человек в нем ломается, уступая место кому-то бессознательному. Он окружен запахом смерти, он и сам больше не кажется себе живым, и почему-то, когда он перестает бороться за право вдохнуть воздух, он понимает, что наконец-то способен дышать, идти, и, что совершенно абсурдно, жить. Кровавая маска на его лице становится его лицом, ноги путаются, и каждый шаг замедляется, словно пленку этого фильма заело. Чем он сейчас отличается от них? Запах разложения окружает со всех сторон, затягивая в себя, и это так похоже на описание ада из детских книг. Ты почти стал собой - шепчет подсознание, и Ник смиряется с запахом смерти, стойко вьевшемся в кожу. Разве не это преследовало его с самого детства? Нику семь, и он громко смеется. К нему приковано все внимание - одноклассников, учителей, всех, кто хоть раз встречал его. Он совершенно точно не может уложить свои волосы, которые так и норовят торчать в разные стороны. Он почти похож на безумного ученого, о чем ему говорит Алиша, раскручивая на себе разноцветную юбченку. Она поднимается высоко, оголяя худые коленки. От ярких красок болят глаза, и у него, кажется, кружится голова. Он принимает эти ощущения в себя, и радость разливается по крови, он смеется еще громче, притягивая сестру к себе и сминая в таких сильных объятиях, что им обоим не хватает воздуха. - Я тебя ненавижу. Она говорит это в шутку, но он все равно щипает ее за руку - обидно. Обида вовсе не ласковый зверь, она грызет что-то по горлу и ниже, и клубком нитей тянется по кишечнику. Нику хочется обломать все острые коготки этому чувству, подавить его в себе, сделать вид, что с ним этого не случалось. Он учиться приручать животных, даже самых диких, и однажды он действительно забывает о том, что такое обида. Нику четырнадцать, и его лицо и руки сбиты в кровь, а под ребрами горит огнем расползающаяся вселенная. От этого тяжело дышать, и на языке отчетливо ощущается стальной привкус. Глаза матери отражают что-то среднее между страхом за его жизнь и, постепенно пробирающемся ей под кожу, страхом из-за него самого. Он видит этот вопрос в ее взгляде, читает его между словами. «Куда ты влез, Ник?». Он пытается улыбнуться - выходит лишь усмешка. Ему не нравится драться, ему не хочется драться, но что-то внутри него не может успокоиться. Это что-то, знакомое ему с самого начала. Чувств внутри становится все меньше, оставляя место для той пустоты, которую несет это что-то. Эта пустота похожа на кошку, когти у нее тонкие и острые, но Нику не хочется их ломать. Ему хочется чтобы она загнала их как можно глубже, туда, где бьется его сердце, и может тогда все вокруг него наконец-то смогло бы успокоиться. Нику семнадцать, и он не слишком хорошо осознает, что происходит. Его рвет прямо на колени Алише, все такие же худые под тонкой тканью джинс. Сейчас его оторвут от нее, и затащат в машину, и все ближайшие ночи он проведет в судорогах и непреходящем ознобе в клетке-клинике, на узкой кушетке, вдыхая запах возможной смерти (она ластиться к нему рукой, но это лишь для виду, сколько бы Ник не пытался, она совершенно в нем не заинтересована). - Я тебя ненавижу. Алиша не шутит, но солоноватые капли падающие ему на лицо, когда она пытается уложить его на кровать, лишь доказывают, что ее ненависть куда больше похожа на страх, чем на гнев. Ник ищет ответы, но их просто нет. Он родился, и Мэдисон, без сомнений, отдала ему часть себя. Отдал отец, позже - Алиша, а позже и все остальные люди, которых он встречал. И за всем этим, сколько бы Ник не старался, себя разглядеть он не мог. Его не волнуют чужие взгляды, его не волнует чужое мнение. Он никогда не испытывал смущения или неловкости, и никогда особо не думал о своем будущем, от чего и чувства страха за него тоже не испытывал. Он идет вперед, и если раньше он шел через толпу живых, сейчас он идет через толпу мертвых. Клубок, там внутри, из всего невысказанного, увиденного и пропущенного, прочитанного и услышанного, из эмоций не нашедших места, и действий с их последствиями, нити спутанные настолько сильно, что хотелось достать их из себя и выбросить как можно дальше, постепенно распускается. Если идешь вперед, значит идешь вперед. Когда он встречает Троя Отто, ему хочется свернуть его шею. Трой, как позже не раз ему скажут, похож на дикое животное. Его невозможно контролировать (только вены на руках вздуваются), его действия невозможно предугадать (вдруг всадит нож тебе в глотку), и он невероятно опасен (дорожка из следов его тяжелых армейских ботинок всегда пропитана кровью). Запах смерти прочно засел в Трое Отто, пропитал его одежду так, что уже не выветришь, въелся глубоко под кожу. Запах смерти сделал Троя Отто тем, кто он есть, или это он сам такой, что не смог бы иначе? Нику Кларку кажется что он смотрит в зеркало, но лишь совсем немного - у него самого глаза как две бездонные ямы, в которые сбросили весь его мир - и наркотический дурман не так просто вывести с темных радужек. Глаза Троя светлые, почти прозрачные, глаза которым нельзя доверять, в них ничего не отражается, и они ничего не скрывают. Ник только сильнее сжимает тонкие пальцы Люсианы, и не верит ни единому его слову. Ник совершенно точно не понимает свою мать, чьи руки (такие же цепкие как у смерти, только вот она в нем и правда заинтересована) тянуться к Трою так, словно она кошка хватающая нашкодившего котенка за загривок, чтобы вернуть обратно под свой, теплый и такой знакомый, материнский бок. Он не понимает, что за игру она ведет. По правде говоря, он никогда этого не понимал, и чем больше его мать пыталась ему помочь, тем хуже становилось. Мэдисон умела хорошо играть в эту игру - человеческие души давно служили за пешек. Она была практически идеальной матерью, и отличным психологом. Но почему же Алиша обнимала себя за плечи в одиночестве, проживая каждый день сам на сам с миром, не чувствуя рядом с собой никакой опоры, а Ник все так же продолжал глотать таблетки и складывать шприцы ровными рядами. - Он странно зациклен на тебе. Ник даже не смеется. Смеяться рядом с матерью перестало выходить уже давно. Он совсем не хочет принимать того, что ради их безопасности она готова проливать кровь снова и снова. Мэдисон ластиться к Трою, пытаясь приручить самого непредсказуемого из семьи Отто, она хочет вернуть потерянный дом (Ник не уверен, был ли он домом для него), посадить цветущий сад, и оградить своих детей, которые наконец-то опять рядом с ней, от всех бед этого мира. У него параноидальный страх клеток, и он скорее сам застрелит старика Джеремайю, чем позволит матери его (Ника, волосы грязные и спутанные, убраны назад, все тело в шрамах, есть даже несколько старых - от игл, и он точно выглядит не как примерный сын) контролировать. Ник научился приручать животных еще в детстве - как и самого себя, и он знает, чтобы приручить кого-то по настоящему, хотеть приручить нельзя. Не это нужно ставить целью. Это обоюдный процесс, и он строиться на доверии. Трой смотрит на Мэдисон с усмешкой, но за ней Нику хорошо читается растущая привязанность. Он сглатывает, потому что это напоминает ему скотобойню. И как не отгоняй эти мысли, они как назойливые мухи, не дают покоя. Ник не хочет никого приручать, он ничего не делает для этого. Трой приходит сам. - Он нравится тебе. Голос Алиша уже давно сломался пополам, но Нику все еще кажется, словно они там, в далеком детстве. Может потому, что она не скрывает свои изменения под маской повседневности, а остро и голо показывает их миру. Честность настолько редкое явление, что Нику хочется танцевать с ней, лишь бы никогда не отпускать больше (на лице матери так много масок, и он видит краешки каждой из них). Они с Троем разные настолько, что это порождает невероятное, почти зеркальное, сходство души. А еще, Трой всегда честен, в своем ли безумии, или в своей радости, его ладони всегда холодные, а тело сотрясается от постоянного нетерпения. Ник был тем, кто спасал всех маленьких больных животных, Трой же сам был таким (его руки запятнаны кровью, потому что он сворачивает глотки другим маленьким больным животным, и наверное, будь у него возможность, он бы и себе свернул). - Может быть я болен так же, как он. Нику не нравится сравнение Троя со зверем. Нику не нравится этот страх окружающих, ненависть в их взглядах и шепот за спиной. Трой пугает их. Трой не пугает его, но, что точно, он ему не нравится. Ник и сам не знает, как стоит назвать это чувство, что связывает их двоих настолько крепкой цепью, что как ни вырывайся - не спастись. Ник точно знает, что когда он будет умирать, Трой придет за ним. Улыбнется своей (почти) безумной улыбкой, обнажая ряды белых зубов, и собирая маленькие ямочки на щеках, со своим вечным «Никки», пшеничные пряди падают на лоб, и в нем будет столько уверенности, ведь им двоим точно найдется чем заняться в аду. Ник и сам хочет понять, что за чертовщина твориться с ними, но сколько времени на это ему понадобиться? Он закидывается наркотиками, и все становится проще. Может, проведи они на Эль-Базаре куда больше дней и ночей, он бы наконец-то нашел ответы. Может утащи он Троя за шкирку так далеко как сможет, он бы нашел ответы. Но вот он, смотрит на Троя, пока они едут на дамбу, руки у него в крови его отца и брата (хохот Джеремайи, и уставший взгляд Джека), но Трой, даже зная это, так и норовит дотронуться к этим рукам. Шутка ли, думает Ник, что он сам привязался к нему настолько, насколько он вообще был способен. Трой щуриться, так же как всегда, и Ник знает что под всем этим страхом и смертью, что он носит с собой, под этим самодовольным и уверенным в себе лицом, скрывается ребенок, который не смог вырасти (и никогда не сможет, думает Ник, как и он сам никогда не сможет стать обычным человеком). Трой Отто совершенно не понимает значения слова любовь, у него настолько сильный комплекс из-за матери, что он так и не осознает, что будучи опытным солдатом, был лишь временной фигурой в игре Мэдисон. Ник кричит так громко, как может, и он не уверен что тело Троя, падающее на землю, с застывшим взглядом, и холодными руками, когда то исчезнет с его сетчатки (ты же все время делала вид, словно он твой сын, так зачем же теперь..?). - Потому что, у меня лишь один сын, и это не он. (Ник знает что она скажет дальше, снова и снова она говорит что это все ради него, ради Алишы, ради их безопасности. Он хочет содрать все эти маски с ее лица прямо сейчас, но на самом деле, он не уверен что хочет смотреть на то, что скрывается за ними) Трой пытается увидеть в ней мать, хоть и знает что на дне ее зрачков плещется ярость (а может именно поэтому). Он так сильно хочет найти дом и семью, что совершенно не понимает, что такие как он (Мэдисон с неприязнью смотрит на кроликов с их маленькими красными глазками) умеют только разрушать. Ника устраивает он и таким. Эта запоздалая мысль приходит ему в голову, задолго до того как он проталкивает одну из таблеток Трою в рот своим языком. Это (почти) похоже на поцелуй. Мир Троя был покрыт кровью уже давно, мир Ника же всегда скрывался за ощущением отсутствия времени и непониманием происходящего, прятался за эфемерным удовольствием. Ник был обычным наркоманом, зависимым по самое не хочу. Трой же застрял в той детской неконтролируемой жестокости, что вызывает самый большой страх у окружающих. В Трое была та неопределенная андрогинность, которая бывает у детей - его психика сломалась так давно, что Ник не мог услышать даже слабого отзвука, он ощущал себя кем-то, но это не вписывалось ни в какие рамки. Время Троя замерло, но ощущая щекой его шею, там где бьется пульс, Ник уверен, что сможет что-то изменить. В нем. В себе. Во всем этом. Трой прижимает его к себе слишком бережно, словно все что есть в Нике (разрушенное и рассыпанное) может исчезнуть в один миг. Трой не хотел никого приручать (он и не умеет, только вырывать сердца), и он ничего не делал для этого (сколько людей умерло от его рук?). Ник пришел сам. (и сам вырвал свое сердце и отдал ему) Ник Кларк нажимает на кнопку детонатора.