Поступки прошлого

      Ночью Ирму просто захотелось воды. Ничего больше. С ним порой такое случалось. А в воду в графине, который предусмотрительно стоял на прикроватном столике, упал шмель. Конечно, Ирм мог позвонить в колокольчик, но он же ещё не совсем разваливающийся старик.       Да и потом, ему захотелось пройтись. Выйти на улицу, или просто распахнуть окно и вдохнуть свежий ночной воздух, так сладко пахнущий весной. И потом, ему показалось, или позапрошлой ночью он уже слышал щёлканье кузнечиков?       Из его окна открывался отличный вид на сад, но жажду это не утолило и послушать стрёкот насекомых не позволило. Наверное, слишком высоко.       Накинув халат и нашарив тапочки, Ирм беззвучно покинул покои.       На самом деле это всего лишь было делом привычки, и он не старался идти тихо. Просто так получалось само по себе. Да и в свече не было нужды — Ирму прекрасно хватало света от осколка луны, окутанного почти прозрачными облаками.       В Травяной гостиной ничего не изменилось. За исключением ламп — после ухода доктора часть их вернули на свои места, расположенные в других комнатах, а оставшиеся либо приглушили, либо затушили.       Низшая всё так же лежала на тахте, только на боку. Одна её рука, щедро покрытая пятнышками заживляющей мази, свесилась, и пальцы касались пушистого ковра на полу. Да и сама нелюдь лежала на боку, позволив укрывавшему её одеялу сползти вниз, открывая голое плечо.       Ирм хотел было открыть окно, чтобы проветрить комнату от запаха крови и лекарств, но с неохотой откинул эту мысль. Ещё возьмёт и продует низшую, а доктор сказал, что ей нужно тепло.       Подойдя ближе, Ирм огляделся. На столике, где вечером доктор раскладывал свои инструменты из кофра, теперь стоял тот же кувшин, в котором Ирм давал низшей молоко.       Значит, его не выбросили. Ну ничего, Ирм сам…       Неплотно прикрытая крышка съехала, выпуская отвратительный запах, стоило взять кувшин в руки. Ирм передёрнулся от отвращения и всё же распахнул ставни. Кувшин пролетел по красивой дуге, чтобы приземлиться где-то в темноте. Только хрустнули глиняные стенки.       Захлопнув окно, Ирм судорожно достал из кармана халата чистый платок и принялся вытирать пальцы. Казалось, вонь мгновенно въелась в кожу.       Часы тихо пробили третий час ночи.       Интересно, кто из прислуги налил в кувшин протухшей воды, в которую, судя по определённым ноткам, бросили дохлую крысу? Ирм этого шутника…       Под столиком, совсем рядом с тахтой, лежало что-то светлое. Низшая почти касалась этого пальцами, но, видимо, не смогла дотянуться.       Ирм подошёл ближе, медленно присел. Обернув пальцы собственным платком, осторожно поднял белый комок. Нечто похожее он видел вечером в кофре у доктора. Видимо, он выронил, когда копался в склянках.       Не удержавшись, Ирм хмыкнул. Оказывается, доктор Вольскир, обожающий свою лысину, кроме неё любил ещё и маленьких плюшевых медвежат, зажимающих в лапах квадратные тряпочки с узелками на концах.       А низшая что, заметила игрушку, но не смогла достать? Или она пыталась дотянуться к кувшину, но отключилась раньше?       Покрутив находку, Ирм бросил медвежонка на тахту. Взялся за колокольчик, намереваясь вызывать служанку, дабы та напоила нелюдь.       Он же отдал распоряжение, чтобы низшую поили каждый час. Но кувшин с протухшей водой был полон. И потом, если сейчас сюда придёт прислуга, то как Ирм объяснит ей своё присутствие в Травяной гостиной?       Нет, конечно, Ирм не обязан ей отчитываться, но всё равно. Он просто хотел воды выпить, подышать свежим воздухом и послушать кузнечиков, если те уже начали свои ночные пения.       Со сомнением покосившись на колокольчик, Ирм всё же отпустил его. Незачем будить прислугу.       На кухне в это время никого не было, и Ирм без труда нашёл и графин с лимонной водой, и стакан, и даже ложку с длинной ручкой.       Самым трудным оказалось развернуть низшую на тахте так, чтобы, с одной стороны, не прикасаться к ней, а с другой — приподнять ей голову, чтобы та не захлебнулась ненароком.       Налив воды в стакан и зачерпнув из него ложечкой, Ирм поднёс её к губам низшей.       Да, родичи определённо впали бы в ступор, застань они его за таким удивительным и, без сомнения, порочащим весь род их занятием.       К третьей ложке ему всё же удалось приноровиться. Или низшая всё же оказалась чуть умнее и сквозь горячку ощутила, что лучше воду глотать, а не позволять ей стекать по щекам.       После девятнадцатой ложечки Ирм посчитал свои обязанности выполненными и, через платок поправив на низшей одеяло, так же тихо покинул гостиную.       Ничего, утром он разберётся, кто решил пошутить с водой, крысой и кувшином, а также уточнит у экономки, с какого это периода его поручения перестали выполняться.       Хозяин он в этой усадьбе или нет?!       Кажется, она умерла во время грозы.       Или уснула.       Или уснула и там, в тёмной синеве беспамятства, умерла.       Быстро.       Хотя бы это произошло быстро.       Больше боли Миа не выдержала бы.       А может, всё произошло ещё там, рядом с клеткой, из которой её вытащили. Она не видела лиц, боялась поднимать голову, и помнила лишь обувь. Тяжёлые ботинки из кожи, с приставшими, высохшими уже грязными пятнами и обрывками травинок. С металлическими пряжками.       Она не смотрела на чужие руки, так как привыкла — за поднимание головы её будут бить.       И сейчас всё было так же. Только ударили её не кулаком, и не раскрытой ладонью — Миа честно не видела, закрыв глаза. Но удар был не только болезненным, но и острым.       Нож? Скальпель? Длинный гвоздь?       А потом те двое ушли, бросив её перед клеткой. Миа и раньше бы поняла, что это ещё одна ловушка.       Попробует сбежать — и на неё спустят собак.       Но после прихода человека в зелёной рясе она сломалась. Миа старалась забыть, вообще не думать о том, что произошло, но у неё не получалось.       После того, как человек в зелёном положил ей на голову свои руки, мир вокруг Мии кружился.       Покачивался.       Медленно проворачивался.       До боли в висках, до тошноты. До рвоты.       …А потом те двое ушли. А ей стало страшно.       Так больно и страшно, что Миа поползла. Не открывая глаз, не поднимая головы, прижимая руку к животу.       Мир кружился, дрожал, взрывался треском молний на небе и звоном собственной цепи…       …Миа приходила в себя и вновь уплывала, проваливалась что в темноту, что в холодные лужи. Цепь тянулась, цеплялась за что-то, и из раза в раз Миа падала, а шипы на ошейнике впивались в кожу.       А потом была странная то ли клетка, то ли ящик, в который Миа смогла пробраться, и доски изнутри казались тёплыми, как и непонятная накидка — сухой и горячей. Ей было страшно, слишком страшно и чересчур больно.       И там крошечная искра, которую Миа грела, потухла…       Воспоминания путались. То Мие казалось, что она лежит, свернувшись калачиком в будке, и слушает голоса снаружи, то — что она барахтается в грязной луже. Или то не лужа была, а вода, и её держали за ошейник и поливали из кувшина? И игла в чьих-то руках, и запах трав…       Каждый окрик, каждый рывок приносил и боль, и ужас, и, если бы могла — Миа бы закричала, потому что больше не могла терпеть.       После была тёмная после улицы кухня, полотенце и гладкая стена.       И человек. Мие было слишком плохо, и она забылась, нырнула слишком глубоко в беспамятство, чтобы совершить ошибку.       Она посмотрела человеку в лицо. Никогда нельзя смотреть хозяевам в лицо, так как за этим непременно последует наказание.       Страшный. Высокий и огромный. С узким лицом, носом с горбинкой и почему-то — с тяжёлым подбородком. С глазами светлыми, в которых успело отразиться её собственное лицо.       Но боли не последовало. Лишь приказ. Только Миа так испугалась грядущей боли, что мир снова закружился. Закачался. Проваливаясь в темноту ужаса, она выполнила приказ, не осознавая, что делает, но понимая — за то, что она подняла голову, последует наказание.       Но в итоге ей дали хлеб и кувшин с молоком. Если бы у неё оставались силы, то Миа бы заплакала, пробуя с закрытыми глазами булку, а потом — молоко.       Не прокисшее, не испорченное, не разбавленное водой — настоящее коровье.       Если бы не боль в теле, поселившаяся под кожей, в каждой косточке, то Миа умерла бы от счастья. Как часто, сидя в клетке, она мечтала о хлебе и молоке? Больше, чем было перьев на её крыльях.       За еду и питьё она согласна была если не на всё, то на очень многое…       …Но не провалиться снова в темноту беспамятства. Вот только никто её не спрашивал…