Рябинкина и Дракон

Неправда, что суицидники не попадают в рай. Попадают. Но не все. Только самые выдающиеся и талантливые и при определённых обстоятельствах. Вернее сказать – их туда забирают. Конечно, эти самые могли бы жить и жить, и применять на земле свои способности и таланты, но если решают уйти – это их выбор. И останавливать никто не будет - дадут следовать своему выбору. Вот только в Царствии Небесном не принято просто так разбрасываться теми ресурсами, что выдаются каждой душе при рождении. И ежели кому отмерено по полной, то будь добр – отработай. На том ли свете, на этом ли… Ему суждено было стать гением математического анализа. С младых, буквально таки, ногтей он постиг величие математической Науки. С восторгом и трепетом душевным осознал тот факт, что подчиняет Она себе всё в этом мире – движение планет, физические процессы, химические реакции, политику, экономику, военные действия, поэзию, музыку, человеческие отношения. Всё. Абсолютно всё можно было описать формулами и цифрами. Вычислять эти формулы и закономерности было величайшим наслаждением. Ни секс, ни власть, ни деньги не давали такого наслаждения, потому что тоже подчинялись Науке. В какой-то миг он понял – ещё немного, и он сможет управлять вселенными. Но предвкушая этот процесс, он оставил его на потом, как гурман постепенно, смакуя, растягивает удовольствие, поглощая блюдо за блюдом, оставив напоследок восхитительнейший десерт. Расщёлкав, как орешки, все другие науки, перешёл он к познанию науки человеческих взаимоотношений. Это было посложнее… - И в итоге оказалось, что человек ни фига не венец творения и не царь природы. Когда Владыка сказал – создаю тебя по образу и подобию своему, он льстил. Льстил человеку, давая ему шанс подняться до своего уровня. Ну и себе немного, как творцу... И эта лесть Владыки сыграла с людьми злую шутку, ибо появились неточности и допущения, которые, как известно, искажают результат. Любую эмоцию можно описать формулой. Любое противоречие в итоге оказывается вполне логичным. У любого следствия есть свои причины. И вот тогда становится очевидным, насколько лживы и неискренни люди. В зависимости от того, сколько в каждом тех неточностей и допущений. Математика настолько кристально честная вещь, что выявляет как под лупой всё ничтожество рода человеческого. Это правда. Противная, но от этого правдой она быть не перестаёт. А самое главное – она никому не нужна. Ни Владыке, потому что тогда ему придётся признать свою ошибку, ни, сопссно, самим его творениям. И знаешь, что я тогда с ней сделал, с этой правдой? Я её убил. - Это как? – в миг, когда произнесенный шёпотом вопрос повисает в напряженной тишине комнаты, Рябинкина уже знает страшный ответ. - Я убил себя. Спрыгнул с крыши. Всегда мечтал научиться летать, - он крутит головой, невесело усмехаясь и раздражённо дёргая плечом. – Вот теперь хожу с этими. Именно хожу. Мешают, сволочи, но летать… нет уж, увольте. Бойтесь мечт, ибо имеют свойство сбываться. - Они что – бутафорские? - Да нет. Самые настоящие. - Красивые… - Красивые? Пффф… Мне их не надо, понимаешь? Такие – не надо. Я раб этих крыльев, раб своего гения. В последний момент спасли, навесили вот это, заставили служить. Управляющий вселенной! А? Как тебе? Пропади оно всё пропадом… - Почему ты мне это рассказываешь? - Потому что на утро ты это забудешь… Всё, произошедшее сегодняшним вечером, покажется тебе сном. Потому что людям проще признать что-то, что не укладывается в рамки их сознания, как не имеющее место быть, чем поверить собственным органам чувств. Ибо то, что они называют мозгом, выносится ими за скобки, в то время как вот это, - он стучит кулаком по грудной клетке, - должно быть первичнее вот этого, - костяшками пальцев по лбу. – Людям вредно думать. А чувствовать они так и не научились. Проснувшись поутру, она действительно забывает. Как очутилась в кровати, и когда он ушёл. Кажется, вот только что сидели, разговаривали – он рассказывает все эти невероятные вещи, и она почему-то верит… верит каждому слову. Не может врать человек, пусть даже он и ангел, когда у него такие глаза. Рябинкина сидит в своей постели и смеётся. Смеётся над своей наивностью – ведь в какой-то момент она вдруг позволила себе думать, что он останется. Смех вытесняется паникой – где он сейчас, что с ним… А представь, что мы летим по небу. Никого - лишь облака кругом. Накормлю тебя амброзией как хлебом, Напою нектаром - молоком. Хочешь, крылья я твои разглажу? И лопаток мрамор разомну, Там, где крылья крепятся, помажу, Из аптечки детский крем возьму. Ты устал, измучился - я знаю. Не такой, как все, и нрав - не мёд. Всяк, кто хочет, крылья рвёт-сминает. Кто не ангел, тот ведь не поймет. Нарастить бы шкуру толстым слоем Ровно метр – в бога душу мать! Чтобы весом центнер иль поболе. Только как потом с такой летать, Крыльями ловить небес широты, Забираясь выше, до черты… Жизнь, она ведь, знаешь, не полеты, А свобода падать с высоты.