Таинственная страсть

Потянулись тоскливые и однообразные летние дни, наполненные жарой, шумом прибоя, разговорами туристов на пляже и розовыми закатами, что поражают своим ярким величием, когда стоишь на прогретом утёсе. Днём было так душно, что приходилось закрывать окна и занавешивать шторы. То время запомнилось Нестерову как огромный бидон с тёплым киселём, тягучим, нескончаемым и липким. Таким однообразным, что становилось тошно. Зной сменялся зноем. Первые дни после возвращения из Ростова Сергей просыпался с тупой душевной болью и ревел, уткнувшись в подушку. Летом, особенно на юге, темнеет поздно, поэтому страх накрывал своим колпаком студента почти ночью, когда над морем загорались первые пуговки-звёзды. Ему было жутко от понимания, что матери больше нет и никогда не будет. Для любого ребёнка родитель — это стена и опора. И когда эта стена рушится, становится так страшно, словно ты остался без кожи. И плакать перед Николаем, как дошколёнок, совсем не хотелось. Днём Серёже удавалось вести более-менее обычный образ жизни, правда, за коржиками он больше не ездил. Нестеров шатался по городу с Валей, иногда они ходили в кино, забегали в кулинарию, купались в море, а в один из вечеров встретились с одногруппниками. Сидели у костра, пели песни и обсуждали грядущий учебный год. И Сергей никому, кроме лучшего друга, не сказал, что потерял мать. Ему не хотелось сочувствия и не хотелось казаться каким-то другим, особенным, неполноценным, ведь у всех его одноклассников родители были ещё достаточно молоды и живы, даже если и воспитывали своё чадо в одиночестве. Однажды Серёжа и Валя заскочили к деду Елисею, который жил в частном доме с бирюзовой крышей и зелёными ставнями. Старик был двоюродным дедушкой Валентина, и Сергей очень его любил. Во-первых, Панталов знал много интересных историй, во-вторых, он учил парней рисовать, когда те ещё были совсем детьми, в-третьих, у него была своя небольшая голубятня. Елисей обожал своих пташек и любил ворковать с ними, целовать в клюв, кормить изо рта. Каждый голубь дедушки был особенным и неповторимым. Для Сергея не было счастья больше, чем выпускать своей рукой белоснежную птицу и смотреть, как она парит в чистом, высоком небе. Парит, словно самолёт, и нет для голубя никаких преград. Он свободен, и каждый взмах крыльев сопровождается наслаждением этой свободой. Валька пошёл варить пельмени, а Елисей и Сергей остались на крыше. Два голубя, выпущенные ими, наяривали круги над ними, а Нестеров вдруг ощутил, как предательски зажгло в глазах. Всхлипнув, он опустил голову и беззвучно заплакал. — Эй, внучонок, ты чего это? — встревоженно спросил старик и положил сухую жилистую ладонь на плечо Серёжи. — Ничего, — с трудом ответил парень, обливаясь слезами. — Расскажи дедушке. — Мамка… умерла… — помолчав, выдавил Нестеров и потёр мокрое лицо рукавом клетчатой рубашки. — Ой, малютка… — покачал головой Елисей и обнял студента, легко похлопывая его по спине. — Горе-то какое, горе. Ты теперь как птенец, оставшийся один в гнезде. Но ничего, окрепнешь, летать научишься. Время нужно, мальчиш, время… Иногда Серёже становилось лучше и даже вполне радостно, иногда он испытывал такую тоску, что казалось, будто совсем хорошо и беспечно уже никогда не будет. Те ночные слова Николая о войне, его спокойствие и уверенность передавались Нестерову, он потихоньку приходил в себя после утраты, но назвать его состояние стабильным пока было нельзя. — Я ведь тоже вот таким был, прям как ты. Мать потерял, когда мне пятнадцать было. Жили бедно, в землянке, помимо меня ещё три брата было и сестрёнка. Мы со старшим братом работали за четверых, ведь не было у нас больше мамки. Холодно было, голодно, но как-то выжили. И никто из нас бы свою жизнь не назвал несчастной! Нестеров всхлипнул и посмотрел в морщинистое лицо Елисея, пытаясь представить его юношей. — Страшно без мамки, но это пройдёт. Всё проходит. — Всё-всё? — наивно спросил Сергей. Его зарёванное лицо было красным и влажным. — Всё… — А я не хочу, чтобы всё проходило, — тихо сказал Нестеров и посмотрел в небо. — Не хочу, чтобы вы проходили. Не хочу, чтобы счастье проходило. Хочу всегда приходить к вам на голубятню и пускать птиц в небо. Пусть проходит только плохое, а хорошее должно оставаться. — Если бы хорошее не проходило, мы бы не умели его ценить, — с лёгкой улыбкой на устах ответил Елисей. Серёжа задумался над этой фразой, наблюдая за тем, как голуби Савва и Саня возвращаются, и садятся на плечи старика. — Хотя… Не всё проходит, всё же. Любовь не проходит. Если она настоящая, — загадочно ответил Елисей и, повернув голову направо, поцеловал Саню в клюв.

***

В тот вечер Нестерову не спалось. Он переворачивался с боку на бок, пытаясь отыскать самую удобную позу, но тщетно. В голову лезли самые разные мысли, но думать их не хотелось, поэтому парень не выдержал и вышел из комнаты. Дойдя до гостиной, он остановился и приник плечом к дверному проёму. Николай сидел на диване и сосредоточенно чинил радио, проверял ферритовый стрежень с намотанными на нём катушками. Сергей спрятал один глаз за дверной косяк, а вторым продолжил наблюдение. — Ты чего? — тихо спросил Воронов, мельком глянув на парня. — Расскажите мне о войне… — прошептал тот. — Что, например? — Николай закрыл заднюю крышку радиоприёмника и нажал на кнопку, тихо запела Майя Кристалинская. …сосны, где дом родной, Есть озера с живой водой. Ты не печалься, ты не прощайся, Всё впереди у нас с тобой. Сергей хоть и боялся отчима, и старался поменьше с ним пересекаться, он ещё и восхищался им, как живой легендой, настоящим героем войны, на которого хотелось равняться. Набравшись смелости, Нестеров подошёл к дивану и коснулся пальцем шрама на голой груди полковника. Тот заметно напрягся и замер. — Например, откуда у вас это… — Это от встречи с немцем, — помолчав, он поднял на парня тяжёлый взгляд. Его глаза при свете ночника казались не карими, а чёрными. Студент весь сжался от такого взора. — Он на вас… набросился? — тихо спросил Сергей, пряча руки за спину. — У меня ничего не было, кроме ножа. Патроны кончились. У него тоже. Завязался рукопашный бой, он меня ножом коцнул, я — его, — медленно поставив радио на стол, мужчина откинулся на спинку дивана. На нём были только форменные галифе. Он продолжал буравить пасынка тяжёлым взглядом. — И вы его убили? — восхитился Серёжа, блеснув глазами. — Убил. Нестеров осторожно, словно рядом с ним был тигр, присел на краешек дивана, ужасно смущаясь взгляда отчима. Но теперь его интерес стал лишь сильнее, да и рядом с мужчиной не было так мучительно одиноко и даже не было страшно. — Вы такой… такой… Воронов выразительно изогнул бровь. — Такой смелый! — выпалил Сергей и слегка покраснел. — Вы — настоящий герой! — Смелый перед кем? — снисходительно улыбнулся Николай. — Перед всеми и всем смел только Сатана и дурак. — Сатана… Вы верите в Бога? — парень округлил глаза. — Да что ты, — тихо рассмеялся Воронов, и его лицо сразу просветлело и будто даже помолодело. — Это просто поговорка. Но, по сути, верная. — А… — Серёжа снова посмотрел на шрам Николая. Ему ужасно хотелось его потрогать, но он и помыслить не мог о том, чтобы протянуть руку. Первый раз это вышло спонтанно, а теперь хотелось не просто задеть, а ощупать. — Обещаю, как-нибудь я расскажу тебе большую историю о своём боевом прошлом. Ты, Серёжа, просто живи и наслаждайся мирным небом. У вашего поколения всё есть для счастья, — Николай склонил голову набок, внимательно рассматривая лицо пасынка, которое было достаточно близко. — Хочешь потрогать? Нестеров с трудом сглотнул и кивнул. Его сердце бешено колотилось в груди. — Можешь потрогать, — сказал Николай так просто, словно речь шла о сущих пустяках. Серёжа испуганно глянул в его тёмные глаза, но, не увидев в них насмешки, протянул руку и аккуратно провёл указательным пальцем по шершавому шраму. Внутри всё сладостно перевернулось и вернулось на места. Грудь словно залило тёплым мёдом. Как же сказочно приятно было касаться Николая! А почему — зачем об этом думать? Да ещё в такой момент. В глазах полковника мелькнуло что-то опасное и животное, страстное и необузданное. Он тяжело задышал, раздувая ноздри и пристально глядя в лицо Серёжи. Ощущения от прикосновения были восхитительными. И вдруг Нестеров прижался лбом к его груди и подрагивающим голосом зашептал: — Как хорошо, что вы у меня есть… С вами мне ничего не страшно.