Таинственная страсть

Серёжа осоловел от запаха одеколона и пены для бритья. Сперва он сидел, уткнувшись носом в грудь мужчины, а потом переместился чуть выше, туда, где начиналась шея. Воронов, поняв, что пасынок вполне уютно устроился и отлипать не собирается, осторожно положил ладонь на его голую спину и начал её поглаживать. Нестерова будто ударило током. Он зажмурился, чуть ли не пуская слюну от изобилия ощущений. Пальцы у Николая были грубоватыми, сухими и тёплыми. По телу парня разлился жар, а запахи ласкали ноздри. Песня Кристалинской закончилась, затянулась лирическая инструментальная мелодия. Нестеров был так увлечён своими ощущениями, что, конечно, не мог знать, что Воронову приходится бороться с собой. Низ живота полковника слегка потягивало, а парнишка ластился к отчиму, не подозревая об этом. Николай ощутил, как ёкает сердце, когда впервые увидел Серёжу. Было в этом парне что-то особенное, что выделяло его из толпы других. Когда стало понятно, что грядёт свадьба, Воронов ловил себя на мысли, что рад возможности видеть студента каждый день. Ему нравилось наблюдать, как тот ест, спит, просто болтает о какой-то ещё практически детской ерунде. Сердце сразу сладко сжималось и будто бы окуналось в тёплое малиновое варенье. Как-то в начале марта они втроём пошли к морю, чтобы прогуляться и насладиться пока ещё прохладными солнечными лучами. На Сергее были синие узкие брюки, серый свитер и болотного цвета штормовка, на ногах — любимые белые кеды парня. Он шёл чуть впереди, о чём-то глубоко задумавшись, а потом повернулся и стал двигаться вперёд спиной. Его русые волосы трепал ветер, чёлка лезла в лицо, а серо-голубые глаза прищурились. Тем не менее, Серёжа наслаждался ветром, бризом, запахом моря и не осознавал, насколько хорош в эти мгновения. Сердце полковника зашлось в нездоровом ритме. Он смотрел на Нестерова, любовался им, не слушая, что говорит шагающая рядом супруга. Воронов знал, что этот парнишка эмоциональный, чистый, открытый, добрый… Настоящий. В нём было собрано всё самое лучшее, что только может быть в человеке. Николаю хотелось закрыть его от ветра, чтобы он не простыл, хотелось провести пальцем по его пересохшим губам, но все эти желания подавлялись, причём без особых усилий со стороны мужчины — он был слишком дисциплинирован и натренирован не только физически, но и внутренне. Всё то, что не вписывалось в рамки обычной жизни, вытеснялось самостоятельно. Впрочем, точно так же и возвращалось. Серёжу хотелось слушать, хотелось сидеть рядом с ним и наблюдать из-под полуопущенных ресниц, чем Николай и занимался. Порой он делал вид, что читает газету, а сам смотрел на Нестерова. Тот пытался починить свои механические часы и сосредоточенно ковырялся в их внутренностях, вытащив кончик языка. В другой раз Серёжа, облачённый в пижаму, сонно, еле передвигая ногами, ходил с лейкой и поливал цветы, так и не сумев толком разлепить глаза. Но мать велела сделать это поручение немедленно. А как-то Нестеров вышел из ванной распаренный, горяченький и разомлевший. На нём были только плавки и разные носки: белый и синий. Николай, стоящий тогда в коридоре у зеркала и надевающий фуражку, ощутил во рту предательскую сухость. Серёжа повернулся к нему и его рассеянное лицо просветлело. Парень широко, искренне улыбнулся отчиму, и сердце того сладостно сжалось. Воронов понимал, что Нестеров даже не догадывается, какое восхищение вызывает в мужчине. А потом Серёжа отвернулся, зевнул и поплёлся к себе в комнату. — Тебе бутерброды с собой дать? — спросила Настя, возникая словно из воздуха. — Коля? Николай сморгнул и посмотрел на женщину, тем самым перестав вожделённо пялиться на дверь в спальню Сергея. — Бутерброды дать, говорю? — улыбнулась Анастасия. — Нет, не надо. В столовой поем, — ответил тот, поправляя фуражку и заставляя себя слабо улыбнуться. И вот этот ангел и дьявол в одном лице сидит, уткнувшись в шею мужчины, опаляет кожу дыханием… Каков соблазн. Минуты тянулись мучительно и вместе с тем сладостно долго. Не хотелось прерывать это соприкосновение, хотелось затеряться в нём. Неожиданно Сергей отлип от мужчины и завалился на спинку дивана, облизываясь и глядя на отчима. Студент обалдел, как кот от валерьянки, и это невольно польстило Николаю. — Может, поедим? — спросил Воронов неровным голосом и тут же кашлянул в кулак. — Поедим… — блаженно улыбнулся студент. Его грудь быстро вздымалась. Он сам не понимал, почему получил такое сказочное удовольствие от контакта с отчимом, но знал одно — ему ещё никогда не было так хорошо. Николай встал и пошёл на кухню, сжав всю свою волю в кулак. Он поставил чайник, достал из холодильника миску с котлетами, что остались после ужина и банку с солёными огурцами. Когда на кухне появился парень, Воронов невольно заметил, что тот впервые выглядит каким-то просветлённым, будто бы даже хорошо отдохнувшим. Они сели за стол и начали есть. Никто не пытался нарушить тишину, взгляды были куда красноречивее слов. А потом, когда всё было съедено, Серёжа вдруг предложил прогуляться к морю. Николай не мог отказать. Он и без того в последнее время не трогал парня, давая ему пережить трагедию, избавляя от лишнего чувства стеснения, которое бы обязательно возникло, если бы Воронов начинал с ним что-то обсуждать. Мужчина просто был рядом и следил, чтобы с пасынком всё было в порядке. А раны затягиваются — он знал это слишком хорошо. За свои сорок пять лет жизни Николай пережил если не всё, то очень многое, часть из которого не пожелаешь даже злейшему врагу. Город спал, наслаждаясь колыбельной песнью моря. Небо рассыпало осколки звёзд, которые казались такими острыми, что было боязно даже протянуть к ним руку. Телеграфные провода тянулись вдаль, теряясь в пышной зелени южных деревьев. — Скажите, а вы… вы верите в то, что есть вещи, которые никогда не заканчиваются? — спросил Нестеров, вспоминая недавний разговор с Елисеем. — Пожалуй. Но это, впрочем, философский вопрос, — помолчав, задумчиво ответил Николай. — А что это значит? — с интересом посмотрев на профиль мужчины, спросил Серёжа. — Это значит, что и ответ должен быть философским. Иначе никак, — чуть улыбнувшись, ответил Воронов. Они вышли на пустынный пляж и сели на остывший песок. Сергей давно мечтал искупаться в море ночью, но мать не разрешала, а выбраться тайком у него бы не получилось — женщина запирала дверь и забирала ключ с собой. — Вы так красиво говорите, — прошептал Серёжа, глядя на бесконечную гладь моря, сливающуюся с небом. — Всегда был далёк от лирики, — Воронов достал из кармана галифе пачку сигарет и зажигалку. Закурил. — Сергей. — Да? — студент доверчиво посмотрел на отчима. — Я хочу, чтобы ты обращался ко мне на «ты» и по имени. Теперь нам с тобой жить вдвоём. Не будем же мы, будто квартиранты какие-то, — сказав это, Николай зажал сигарету в зубах и откинулся на локти, выпрямил ноги. — Хорошо, — несколько смутившись, ответил Серёжа. Встав, он быстро стянул рубашку и снял обувь, взялся за ремень брюк: — Я буду купаться! Воронов ничего не ответил. Темнота помогла скрыть жадность и горячность его взгляда, когда он, дымя сигаретой, двигающейся из одного угла рта в другой, наблюдал за парнем. Тот разделся до трусов и вошёл по колено в воду, а затем плюхнулся в неё, рассмеявшись. Николай взял сигарету в пальцы и сбросил пепел, замечая, как трясётся рука. Жар, скапливающийся где-то внизу живота, горячей лавиной полз вверх, разрываясь в голове настоящим сумбуром и острым желанием. Медленно встав, Воронов снял китель, который накинул, не застегнув, затем майку. В последний раз затянувшись, полковник выпустил дым носом и снял ботинки, а затем и брюки. Оставшись в одних плавках, он пошёл в воду, не сводя блестящего взгляда с белого овала лица, который на фоне тёмно-синей морской воды казался ликом чудесного существа, выглянувшего из таинственных глубин.