Таинственная страсть

Я каждое утро прихожу сюда и даю солнцу жечь мою грудь, для того чтобы имя твоё оставалось светлым. ©

Ленинград шестьдесят пятого года — это широкие проспекты, мокрые мостовые, Невский, белокаменно переливающийся в лучах пряного августовского солнца. Бледно-голубое небо напоминает чистую родниковую воду, в которую хочется опустить обе руки. Вот только до него никак не достать, даже если встанешь на цыпочки. А фонари… Фонари качаются, засматриваются на прохожих и к вечеру загораются, словно мотыльки. Всё, что когда-то Нестеров видел на матовых открытках, теперь было совсем близко, окружало и поглощало в свою историческую красоту. Серёжа восхищался всем, что мог обхватить глаз: величественным зданием вокзала, печальным крейсером «Аврора», покачивающимся на ленивых речных волнах, солнцем, отражающимся в подслеповатых ленинградских окнах. Парень был так погружён в новые впечатления, что не заметил, как настроение полковника изменилось, стоило им приехать в северную столицу. Лицо Воронова стало бледнее обычного, тёмные глаза отражали внутреннее противоречие и боль, на лбу пролегла складка. Прежде, чем взять чемодан и войти в подъезд дома, где им теперь предстояло жить, мужчина выкурил две сигареты, а Сергей с приоткрытым от восторга ртом рассматривал ближайшие дома, старинные, громоздкие, с тёмными парадными и широкими окнами. Во дворе за столом сидели старики и играли в домино, девочка лет восьми играла с маленькой собачкой, бросая ей небольшую ветку, а арка в соседнем доме манила в свои прохладные тенистые объятия. Почему-то ленинградские арки впечатлили парня. В Новороссийске таких домов было очень мало, архитектура города значительно отличалась от той, которую он теперь видел. Здесь всё было величественным, старым и грустным одновременно. Многие дворы в историческом центре Ленинграда требовали ремонта, дома ещё помнили ужасы блокады, и в их под вечер темнеющих стёклах навсегда отразились бледные скуластые лица людей, умирающих от дистрофии.  — Идём, — сказал, наконец, Николай. Выбросив окурок, он поднял чемодан и вошёл в подъезд. Нестерову казалось, что он попал на страницы какой-то удивительное книги — так резко поменялась его жизнь. Новороссийск, с его искристым лунным светом на морской воде, девственно-белой пеной прибоя и треском ракушек под ногами на мелководье, казался чем-то очень далёким, словно был в прошлой жизни. Воронов остановился возле чумазой коричневой двери на пятом этаже, достал из кармана брюк ключ и отворил её. Они вошли в тихий тёмный коридор. Пахло старостью и клеем для обоев. Щелкнул выключатель, и помещение залил неприятный тёмно-оранжевый свет. — Надо будет лампочку поменять… — тихо сказал Николай. — Тут три комнаты? Ну ничего себе… — осматриваясь, с восторгом заметил студент. — Полагается, — ответил мужчина и положил ключ на массивный дубовый комод с короткими ножками. Серёжа снял кеды и пошёл исследовать новое жилище. Потолки были огромными — метра четыре; широкие и высокие окна щедро пропускали в комнаты вечерний кремовый свет; обои были старыми, кое-где пожелтевшими, но в них, как и старинной мебели, хранилась тёплая и холодная, добрая и злая история минувших лет. Нестеров остановился возле большого напольного зеркала в добротной деревянной раме. Из мутной зеркальной воды на него смотрел парень восемнадцати лет с лихорадочно блестящими глазами. Серёжа провёл кончиками пальцев по тёмным пятнам на правой стороне зеркала, пощупал и царапины. — Какое старое… Интересное, сколько ему лет… — Лет двести, пожалуй, — сказал вошедший в гостиную Воронов. Сергей выглядел таким счастливым и так искренне всем восхищался, что Николай невольно улыбнулся. Поставив чемодан на пол, он сел на скрипучий диван, обитый золотисто-коричневым гобеленом, и начал вытаскивать вещи. — А шторы какие… Ну надо же, — подойдя к окну, восхитился Сергей и потрогал плотные коричневые занавески. Отодвинув в сторону бело-голубой тюль, парень отворил окно, и в комнату полился приятный аромат, свойственный только последнему месяцу лета. Серёжа упёрся локтем в подоконник и подпёр щёку кулаком. Он обвёл взглядом тихий двор. Старики всё так же играли в домино, а вот девочки с собакой уже не было. Из тёмной, такой манящей арки вынырнул парень в широких серых брюках и белой панаме. Грызя семечки и бросая шелуху прямо на землю, он воровато оглядывался, а потом резко свернул за угол. Впереди, за двухэтажным, наполовину заброшенным домом, виднелись густые синие воды Невы. Серёжа посмотрел на чистое и бледное небо. «На юге небосвод ярче, — подумал он. — Ленинград будто нарисован приглушёнными цветами. Как странно». — Надо бы сходить в магазин, к ужину ничего нет, — сказал Воронов. Нестеров оттолкнулся от окна и подошёл к мужчине. Тот стоял у шкафа и раскладывал вещи. — Ты ведь говорил, что освобождал Ленинград от блокады, — с благоговением произнёс Серёжа. — Да, — помедлив, ответил Николай. — Давно это было. Давно. — А в самом городе бывал? Ну, когда он был в блокаде, — в светлых глазах парня плескался чистый интерес. — Бывал, — мрачно отозвался мужчина и закрыл дверцу шкафа. — Страшное и тоскливое зрелище. Хорошо, что ты всего этого не видел. — А ты… можешь рассказать? — осторожно спросил Нестеров, в нетерпении перекатываясь с пятки на носок. — Могу, но не сейчас, — в голосе полковника звучали железные нотки. — Я не хочу омрачать твой первый день в этом городе. Запомни его таким притягательным, какой он сейчас. А моя история ничего не принесёт тебе, кроме боли и страха. — Х-хорошо, я подожду, — не удержавшись, Серёжа поцеловал Николая в щёку. От мужчины приятно пахло улицей, пеной для бритья и сигаретами. Воронов на мгновение замер, а потом вдруг вернулся к чемодану, оставленному у дивана, наклонился, достал из него чёрную коробку, снял крышку. Взгляд Сергея вспыхнул: он увидел медали. Студент и раньше их видел, но никогда ещё не имел возможности потрогать и как следует рассмотреть. — Медаль «За оборону Ленинграда», — тихо произнёс Воронов и протянул её Серёже. Нестеров с трепетом принял вещь и принялся жадно её рассматривать. Медаль была приятной на ощупь, латунной. Адмиралтейство, красноармейцы, работники с оружием, краснофлотцы, «ЗА ОБОРОНУ ЛЕНИНГРАДА» — Серёжа провёл по всему этому кончиком пальца. Перевернув медаль оборотной стороной, парень увидел выгравированное «ЗА НАШУ СОВЕТСКУЮ РОДИНУ». Шёлковая муаровая лента бежевого цвета с бирюзовой полоской была будто бы символом чистоты и новой жизни. Когда Нестеров перевёл взгляд на Воронова, в глазах парня было так много эмоций, что у того невольно сжалось сердце. Серёжа подошёл к отчиму вплотную и приложил медаль к его груди. — Я так тебя люблю… — прошептал он, всматриваясь в карие глаза. Николай положил ладонь на руку пасынка, что осталась на груди, и коснулся губами его губ. Поцелуй сразу же стал глубже, и студент блаженно застонал, прикрыв глаза. Воронов ощутил в своей руке медаль, положил её на стол и, обняв парня за талию, опустился вместе с ним на диван. Серёжа оказался сидящим на колене мужчины. Он позволял языку отчима ласкать свой рот, пытаться добраться до гланд. У Нестерова быстро закружилась голова — он не умел так целоваться, его никогда и никто так не целовал. Его, вообще, никогда не целовали… До Воронова. Когда дышать стало нечем, и Николай разорвал поцелуй, блестя глазами и поглаживая пасынка по бокам, Сергей зашептал: — Ты помнишь, о чём я тогда говорил? Там, дома… Когда мы… ну как это сказать… — Помню, — с хрипотцой ответил Николай. Боже, как такое забыть! Невозможно. Как и мечущегося по кровати совершенного голого Серёжу. — Хочу, чтобы мы стали одним целым, чтобы ты был во мне… — прошептал Нестеров и покраснел, крепко обнимая отчима за плечи. — С ума меня сводишь… — тоже шёпотом ответил полковник. Он встал, не выпуская паренька из рук. Мужчина двинулся в сторону двери, ведущей в смежную комнату — там была просторная спальня с огромной дубовой кроватью. Сергей обхватил отчима ногами, поэтому Воронов удерживал его за зад, наслаждаясь тяжестью тёплого тела. Усадив студента на кровать, мужчина стянул с неё красную бархатную накидку и ушёл в гостиную. Вернувшись со стопкой свежего и чистого белья, начал расстилать постель. Парень облизывался и тяжело дышал, наблюдая за Николаем. Воронов подготовил кровать и надавил на плечи пасынка, заставляя его лечь на спину. Снимая с него одежду, полковник то и дело наклонялся к лицу парня, чтобы поцеловать его в губы. Когда Серёжа остался совсем без одежды, мужчина начал поглаживать его гладкую кожу, откровенно любуясь хорошо сложенным телом. Нестеров краснел и покрывался мурашками, но в его глазах читалась решимость. — Ты не боишься? — шёпотом спросил Воронов, поглаживая ладонью лобок Сергея. — Немного… Но я точно это хочу, — прошептал тот, вздрагивая от прикосновений. — Тебе придётся расслабиться. — Хорошо… Воронов встал и начал медленно раздеваться. Сергей ощутил сильный прилив острого возбуждения, увидев любимого без одежды. Стоящий колом большой член был удостоен особого внимания Серёжи. Было и стыдно, и жарко. Полковник снова вышел из комнаты и вернулся через несколько секунд с какой-то баночкой в руке. Поставив её на стол, он взял побольше крема в ладонь и подошёл к кровати. — Раздвинь ноги, Серёженька, — хрипло велел он. Хотелось наброситься на пасынка и как следует трахнуть его, но приходилось терпеть, чтобы не оттолкнуть и не испугать юную душу. Нестеров покраснел ещё гуще и медленно развёл ноги в стороны. — Согни в коленях. Парень послушался. Николай расположился между ног студента, и приложил влажные пальцы к невероятно узкому анусу. Низ живота запульсировал от дикого желания. Но пришлось стиснуть зубы и начать нежно поглаживать отверстие подушечками пальцев, чтобы через несколько мгновений пропустить фалангу указательного пальца. Нестеров реагировал со всей своей непосредственностью и страстностью. Он стонал и кусал губы, сжимая под собой простынь. Анус крепко обхватывал пытающийся протиснуться в дырочку палец. — Расслабься, милый, — шептал полковник. — Расслабься… Мужчина с трудом ввёл весь палец и тут же накрыл губы парня своими, чтобы отвлечь от не совсем приятных ощущений. Свободной рукой поглаживая грудь Серёжи, Николай начал вводить второй палец, глотая стоны любимого. Невероятная узость Сергея сводила Воронова с ума. Еле сдерживаясь, чтобы не начать дрочить, он основательно растягивал парня, покрывал поцелуями его лицо, плечи и грудь. Когда пасынок стал достаточно распалённым, Николай выпрямился, взял текущий член и приставил головку к узкой дырке. — Расслабься… — повторил мужчина, взяв всю свою волю в кулак, и начал осторожно, по сантиметру, входить в Серёжу. Хотелось заорать от узости, хотелось резко двинуть бёдрами и ввести член во всю длину, но приходилось терпеть. Нестеров вцепился пальцами в плечи мужчины и протяжно застонал. Ощущение, что они с Николаем теперь одно целое, перебивало лёгкую боль в заду. Парень уткнулся лицом в шею отчима, втянул её аромат и принялся покрывать нежными поцелуями. И когда член оказался в нём целиком, Серёжа не сдержал протяжного чувственного стона. Опираясь на вытянутые руки, полковник начал медленно двигать бёдрами, неспешно трахая студента. Сергей не выдержал, уронил голову на подушку и принялся страстно шептать: — Люблю тебя… люблю тебя… — И я тебя люблю, — чуть ускоряясь, прошептал мужчина. Тихие звуки шлепков смешивались со стонами влажного, покрасневшего и распалённого Серёжи. Полковник любовался лицом парня, нежно трахая его, запрещая себе срываться в бешеный темп — у них ещё всё впереди, а первый раз должен быть ласковым. Воронов медленно двигал бёдрами, но входил целиком. Тёмный горящий взгляд плескался в серо-голубом, покрытом поволокой желания и наслаждения. Рот студента был приоткрыт, влажные ладони скользили по плечам полковника. Время от времени Николай наклонялся, чтобы ласково поцеловать правый нежно-розовый сосок студента, потом левый, вызвав тем самым его громкий стон. Иногда тёплые губы Воронова касались венки на шее Серёжи, его ключиц. Отчим слегка сменил угол проникновения и накрыл ладонью яички Сергея. Этого оказалось достаточно, чтобы парень упал в объятия потрясающего оргазма. Прогнувшись в груди, он забился в конвульсиях, ахая и впиваясь пальцами в плечи мужчины. Воронов сходил с ума, ощущая под собой трепещущее тело заходящегося в судорогах пасынка. Громко застонав, он принялся изливаться в дырочку Серёжи, крепко сжимая его бёдра, чтобы тот не соскочил с члена. Нестеров ощущал небывалую наполненность, яркое, несказанное счастье, сравнимое только с летним солнцем, бьющим в лицо. Жарко, сладко, хорошо… Тело жило своей жизнью, содрогаясь, на живот летели капли спермы, а густое семя Николая заполняло изнутри. Кончив, Воронов принялся гладить парня, успокаивать, и постепенно тот перестал дёргаться, притих, влюблённо глядя на отчима. Тот двинул бёдрами, толстый член вывалился из отверстия, и парень ощутил ужасающую пустоту. Полковник встал, открыл окно, и в комнату ворвался запах летнего вечера, перемешанный с порывами прохладного ветерка. Вернувшись на кровать, Воронов обнял Серёжу и прижал его к своей груди. Студент улёгся на неё головой, втянул пьянящий запах кожи мужчины, смешанный с запахом пота. Захотелось плакать от счастья. Всхлипнув, он уткнулся лицом в тёплую грудь и дал волю слезам. Николай вздрогнул, ощутив на коже слёзы. Положив ладонь на влажные волосы парня, он ласково гладил их, сдержанно улыбаясь. Всё же, Сергей был необыкновенным… Сердце полковника наполнилось щемящей нежностью и теплотой. — Ты что же плачешь? Тебе плохо? — прошептал он. — Нет, нет… Мне слишком хорошо, — хрипловато ответил Серёжа, всхлипывая в грудь любимого. — Это… слёзы счастья. Вот, значит, какие они — эти слёзы. До этого момента Сергей только читал о них. Если он плакал, то только от боли, горя и обиды. От счастья — никогда. «Какой чудесный вечер. Никогда его не забуду, — думал парень, наслаждаясь близостью Николая. — Как и это бледное голубое небо. Ленинградское вечернее небо».

***

Когда Нестеров, наконец, проснулся, Воронов уже приготовил завтрак. Он стоял у зеркала в коридоре и надевал серый пиджак. — А ты куда? — спросил ничего не понимающий спросонья Серёжа. — Надо подать твои документы в училище, скоро первое сентября. Ну и уладить дела в части, — ответил Воронов, отворачиваясь от зеркала и беря с комода пачку «Беломора». — Ты скоро вернёшься? — Нестерову совсем не хотелось отпускать мужчину после того, что с ними произошло накануне. Лежал бы на его груди вечно. — Скорее всего, к вечеру, — сунув сигареты в карман, полковник движением руки убрал назад волосы, упавшие на лоб. — А я могу пойти погулять, пока тебя нет? — несмело спросил Серёжа. — Ты можешь потеряться, — Воронов внимательно всмотрелся в светлые глаза парня. С утра его голос был хрипловат, и мужчине это ужасно нравилось. У Нестерова уже сформировался баритон, он был характерным, приятным. Слушал бы и слушал. Господи… Ну куда его отпускать одного? — Не потеряюсь, — очаровательно улыбнулся студент. Полковника явно разрывали противоречия. Нестеров несмело подошёл к нему и потёрся подбородком о плечо Николая. — Кстати, моё училище далеко? Я бы сходил, посмотрел на него… Этот аргумент, видимо, несколько успокоил мужчину. Подняв руку, он осторожно, кончиком указательного пальца вытащил белую крошку из угла одного глаза Сергея, затем второго. — Идём, покажу, — тихо сказал Воронов, сжимая запястье Серёжи. Заведя студента на кухню, он подвёл его к окну и указал на серое здание, находящееся слева, на возвышенности, за угрюмыми ленинградскими домами, требующими наружного ремонта. — Вот за ним твоё училище. — Схожу на разведку, — улыбнулся Нестеров. — Не забудь записать наш адрес, — сказал полковник и повторил его. — И недолго, а не как в тот раз… — Обещаю, — Серёжа вздрогнул, вспомнив недавний случай с Валей. — Тогда до вечера. Будь осторожен, — мрачно, ревниво посмотрев в глаза Сергея, Николай властно поцеловал его губы и приласкал щёку мозолистыми пальцами. А потом ушёл. Нестеров счастливо улыбнулся и подошёл к плите. На сковороде лежали куски жареной «Докторской» колбасы. Взяв вилку, он начал есть стоя, но потом подумал, что отчим, увидев это, точно бы стал ругаться, поэтому быстро переложил куски на тарелку и сел за стол.