Таинственная страсть

Последние дни лета пролетели незаметно. Конец августа в Ленинграде ничем не отличается от начала сентября: всё то же рассеянное солнце, проливающееся сквозь только начавшие желтеть листья, всё то же нежное и высокое небо, и серебристый ситец тумана, на рассвете обволакивающий Неву. Серёжа очень быстро забыл тот ужасный день, когда Воронов вдруг вышел из себя и выходил его ремнём, сильно ударив по лицу. Плохое забывается столь же стремительно, как меняется в непокорном марте ветер, плохое забывается, потому что тебе всего восемнадцать лет, и впереди вся жизнь, с самым светлым и прекрасным будущим. Плохое забывается, потому что сердце искренне любит и умеет прощать. Первого сентября сонный Ленинград был оживлён. Воронов шёл по набережной, а впереди, как маяк, медленно плыла в солнечном свете Стрелка Васильевского острова. Да, город изменился. И вместе с этим остался прежним. Как странно. Всё те же старые грустные дома, спрятанные от глаз туристов за особняками и историческим достоянием, дома, образующие бесконечные питерские дворы с их тенистой прохладой, обшарпанными стенами, влекущими тёмными арками и флигелями. Они ничуть не изменились, разве что стёкла больше не были оклеены полосками бумаги. Ленинград стал живее и ярче, чем был в сорок первом, когда Николай впервые оказался в этом кажущемся мёртвым городе. Говорят, что с годами воспоминания тускнеют и человек уже не может испытывать все те чувства, что испытывал в молодости. А если это не так? Если сердце всё так же жжёт, когда ты идёшь тем путём, по той самой улице, по которой шёл под тревожный стук метронома? И он снова стучит в ушах, словно отмеряя оставшееся время. Тук-тук-тук… Николай точно помнил заветный адрес. Боровая улица, дом двадцать шесть. Ему хотелось наведаться туда и вместе с тем до тошноты, отвращения и ярости не хотелось. Мимо прошла весёлая стайка школьников, белые бабочки их бантов казались белоснежными. Мужчина остановился, достал из кармана пиджака пачку «Беломора» и задумчиво закурил. Когда он попал в блокадный Ленинград, у него оставалась всего одна папироска. Зато был паёк. Десятого декабря сорок первого года Воронов, отстаивающий город почти с первого дня Битвы за Ленинград, впервые получил отпускные. Счастливые субботу и воскресенье. Он знал, как и однополчане, что в городе творится нечто страшное, но одно дело — знать. Другое — увидеть своими глазами. 10 декабря, 1941 год. Ленинград, если вы покинули его до блокады, а потом каким-то образом оказались в нём зимой сорок первого, был неузнаваем. Надвигались сумерки. Метроном стучал медленно и сонно. На окнах — белые кресты; кругом полумрак — нет электричества и фонари, конечно же, ослепли. Вермахт — лучшая армия в мире. Она легко и просто взяла Польшу и Францию, с большим энтузиазмом двинулась на СССР. И Ленинград был важной стратегической точкой. Этот город, как историческое достояние и как колыбель революции, нужно было уничтожить. По мнению Гитлера, это сломило бы дух советского народа и проложило путь к Москве. Риттер фон Лееб — известный тактик и стратег, принимающий участие во всех военных действиях Германии с начала века. Под его командованием шестнадцатая армия и четвёртая танковая должны были прорваться к Ленинграду. Положение было сложное. Никто не ждал, что война наступит своим кровавым сапогом на Родину. Кадры не были достаточно подготовлены. Командирами становились вчерашние выпускники военных училищ, которые заменяли тех опытных военных, что были репрессированы в тридцатые годы. Но… Гитлер планировал взять Ленинград примерно за девяносто дней. Блокада длилась восемьсот семьдесят один день. Город остался непокорённым. Но тогда, ранней и морозной зимой сорок первого, ни Воронов, ни кто-либо другой этого не знал и не мог знать. Казалось, что Ленинград умер, но это было обманчивое впечатление. Вон там мелькнула серая фигура, медленно передвигающаяся на чёрно-белом холсте городского пейзажа. Худой человек со впалыми щеками, напоминающий скелет, везёт в санях очередного умершего родственника, понимая, что следующим будет он сам. Завтрашние покойники падают в снег и многие уже не могут встать. Так и остаются лежать, глядя в тёмное и грязное от постоянных обстрелов небо. Коля отправился на Боровую. Пешком, потому что общественный транспорт уже не работал. Молодой лейтенант искренне поражался тому, как сильно изменился город. Мрачные здания напоминали огромные могильные плиты, некоторые из них были разрушены после сокрушительного артобстрела. Изредка попадающиеся прохожие словно не шли, а медленно плыли по снежному морю, которое рождалось прямо из темноты и в ней же рассыпалось на белые искры. Уже свернув в знакомый двор, Воронов заметил лежащего в сугробе человека лицом вниз. Его штаны были приспущены. Подойдя ближе, лейтенант увидел, что с ягодиц покойника аккуратно срезано мясо. Николай стоял и смотрел на эту дикую картину, а снег оседал на его стёганом ватнике, на рюкзаке, закинутом на плечо, ложился на солдатскую шапку-ушанку с яркой красной звёздочкой спереди. Где-то поблизости заскрипел снег. Коля повернул голову и увидел старуху. Она стояла, как фонарный столб, и пристально смотрела на Воронова, будто не замечая, что перед ним мертвец с отрезанными ягодицами. Острый и вздёрнутый, как у сифилитика, нос, впалые глаза, резкие скулы, скукоженный рот… Через этот отталкивающий и жутковатый облик просматривалось что-то знакомое. Но разве такое возможно? Разве можно настолько измениться? — Рая? — с хрипотцой спросил Воронов, и из его рта вырвалось густое облачко пара. — Коля… — тихо ответила старушка. Этой «старушке» было двадцать семь лет. Её звали Раисой Конюховой, и жила она в квартире напротив. Миловидная, пусть и с несколько необычной внешностью: слишком небольшой, даже короткий нос, впалые щёки и выраженные скулы, большие голубые глаза и каштановые кудри, которые всегда будто бы жили своей жизнью. Теперь перед Вороновым стояла старуха. Больная и очень старая. — Ты надолго? — спросила Конюхова.  — На два дня, — подойдя к соседке, ответил лейтенант. — Я с тобой пойду. Идём, — глаза девушки казались абсолютно пустыми. Они медленно пересекли двор и вошли в знакомый Коле подъезд. Поднимались на третий этаж долго — Раиса еле передвигала ногами. — Цинга… — прохрипела она еле слышно, поясняя свою медлительность. Воронов хотел спросить, как там брат, да боялся услышать, что… — Мои все померли, — тяжело дыша, сказала Конюхова, останавливаясь у двери в свою квартиру. — Позавчера Сашку похоронила. Николай нахмурился. Несколько секунд он просто стоял, а потом достал из рюкзака бумажный свёрток с куском хлеба внутри и потянул его Раисе. В глазах той мелькнуло чистое безумие. Воронов ещё никогда не видел таких взглядов. — Ты брату своему оставь, — прошептала Конюхова, неотрывно и безумно глядя на проглядывающий в бумажную щель чёрный хлеб. — Бери. И ему достанется, — сказал Коля, испытывая облегчение. «Жив, значит». Толя был инвалидом с детства и, несмотря на то, что он был старшим братом, Николай присматривал за ним — иначе и быть не могло. На фронт его, конечно, не взяли. И теперь вместо смерти на передовой он был обречён на медленную смерть в холодной и тёмной квартире. — Спасибо, — дрожащим шёпотом прошептала девушка и выхватила свёрток. Не дожидаясь, что лейтенант уйдёт и не заходя в квартиру, она уткнулась лицом в бумагу, нашла зубами хлеб и впилась в него. Начала быстро жевать, не отлепляя лица от свёртка. Коля подошёл к своей двери и толкнул её. Она поддалась. В блокадном Ленинграде квартиры уже не запирались — так был хоть какой-то шанс выжить, если вдруг однажды утром поймёшь, что уже не можешь встать с кровати.

***

Нестеров ощущал себя очень неловко, но всеми силами старался унять волнение. Новое училище, новый люди — тот ещё стресс. «Ничего, ты с ними всего на год». На него, как на новенького, конечно же, поглядывали. Серёжа слышал и смешки, но стоял со строгим выражением лица, давая понять, что его всё это не трогает. А потом преподаватель фольклора Вера Викторовна провела студентов в просторный и светлый кабинет, представила Нестерова и предложила ему занять место за четвёртой партой у окна. Там уже сидел упитанный белобрысый парень с круглыми щеками. Синяя рубашка обтягивала плотный торс так, что казалось, вот-вот треснет. Серёжа сел рядом с ним. Первого сентября было всего две пары — фольклор и литература. Первый прошёл спокойно и тихо, Вера Викторовна умела удерживать внимание учеников. А после звонка на перемену сидящий рядом юноша протянул Нестерову руку. — Будем знакомы. Меня зовут Костя Хлыстов. — Серёжа, — ответил парень, понимая, что фамилию его «пончик» всё равно знает. Впрочем, имя тоже. — Ты откуда к нам? — Из Новороссийска. — И как тебя в Ленинград занесло? — улыбнулся блондин, и щёки его стали ещё внушительнее. — Отчима перевели сюда служить, — подумав о Воронове, Нестеров испытал прилив безудержного счастья. — Ого. Военный, стало быть… — Да, полковник, — с гордостью ответил Серёжа. — И воевал, поди? — Да, конечно. Много медалей. Рассказ о боевом отчиме всегда действовал безошибочно — парни смотрели с восхищением. И Костя не стал исключением. Он оказался таким словоохотливым, что Сергей сразу понял, что они подружатся… — Ладно, пока! До завтра! — крикнул Хлыстов, отходя от Нестерова и размахивая портфелем с конспектами. — Пока! — помахал ему Сергей и пошёл в другую сторону. Не успел он сделать нескольких шагов, как увидел Воронова, стоящего чуть впереди. Его чёрные волосы трепал тёплый ветер, руки были убраны с карманы брюк, на лице застыло какое-то странное выражение. Сойдя с крыльца, Серёжа бросился к мужчине и, забыв о предосторожностях, крепко обнял его за плечи, прижимаясь губами к губам. Благо, вокруг никого не было и Костя уже скрылся за поворотом. Поэтому Воронов властно обнял парня, и ответил на поцелуй, слегка пошевелив губами. — Кто это был? — спросил полковник, когда студент отлип от его губ. — Костя Хлыстов, неплохой человек, вроде бы, — ответил студент, тяжело дыша от поцелуя. В приливе нежности он потёрся щекой о плечо отчима. — Как, в целом, прошло? — беря пасынка за руку, Воронов повёл его в сторону дома. — Неплохо, группа довольно тихая. А ещё я перед Костей тобой похвастался… Ты ведь настоящий герой, — страстно прошептал Серёжа, глядя на профиль мужчины и думая: «Как же он красив». Придя домой, они сразу же занялись любовью. Николай лежал на спине с расстёгнутой рубашкой, Сергей сидел сверху, целуя его губы отрывистыми и бойкими поцелуями. Мужчина положил руки на ремень студента и расправился с ним. Воодушевлённый и возбуждённый Нестеров привстал и быстро стащил с себя штаны с бельём. Его член стоял колом и сочился смазкой. — Я тебя так люблю… Никому не отдам… — шептал Серёжа, опьянело тычась губами в шею, лицо, грудь полковника. Николай слегка улыбался. Ему явно нравилась страстная суетливость пасынка. Расстегнув собственные штаны, он стащил их вместе с бельём. Сергей вожделённо уставился на большой стоящий член. Не удержавшись, студент протянул руку и погладил его, а после и волосы на лобке. Закусил угол губ. — Что ж ты творишь… — прошептал Воронов, облизывая нижнюю губу. Резко подавшись вперёд, он перевернул Нестерова на живот, дёрнул за бёдра, заставляя встать на колени. Положив ладони на ягодицы парня, мужчина развёл их в стороны и начал ласкать узкий нежно-розовый анус кончиком языка. Сергей всхлипнул и уткнулся лицом в подушку, поджимая пальцы на ногах. Николай вылизывал дырочку снаружи, потом ввёл язык наполовину и стал двигать им, потрахивая суженый анус. Парень застонал и сильнее оттопырил зад. Воронов водил ладонями с грубоватой кожей по спине и бёдрам студента, натрахивая отверстие языком. Перед глазами Сергея летали разноцветные бабочки. Наслаждение было ослепляюще ярким. Наконец, оно полностью завладело Нестеровым, и тот забился в конвульсиях, и начал кончать на постель, запрокидывая голову и сладко крича. Воронов застонал, ощущая, как язык судорожно сжимает нежная дырочка. Когда пасынок кончил, полковник вытащил язык и поцеловал его в левую ягодицу. После этого облизал палец и начал осторожно вводить его в анус. Не успевший отойти от мощного оргазма, Нестеров громко застонал, прижимаясь щекой к подушке. Из приоткрытого рта вытекала слюна. Николай с трудом сдерживался, чтобы не вставить член прямо сейчас, в столь узкое и влекущее отверстие. — Как хорошо… И больно… — прошептал в экстазе Сергей. Воронов разработал дырочку двумя пальцами, взял свой орган у основания и стал вводить его в пасынка. Тот запрокинул голову и прогнулся в пояснице. Парень громко стонал, с наслаждением принимая Николая. Тот вошёл целиком и схватил студента рукой поперёк талии. Прижимаясь грудью к спине Серёжи, он начал резко двигать бёдрами. Комнату заполнили звуки шлепков. Нестеров сходил с ума от сильных ощущений, скуля и постанывая от блаженства. Внутри было слишком много, слишком распирающе… — Ты только мой, понял, Серёжа? — прошипел полковник, отчаянно быстро трахая его. Одна рука перехватывала его талию, вторая скользила по бедру парня. — Твой, только твой, — сладко прошептал Сергей, которого трясло от изобилия ощущений, а на душе было так горячо и сладко, что хотелось упасть и лежать, пока хоть чуть-чуть не отпустит. — Мой… — прохрипел мужчина, начиная обильно кончать. Спермы было так много, что она тут же потекла с краёв дырки, когда Воронов продолжал с силой трахать пасынка. Тот начал сжимать-разжимать в себе член, содрогаясь и заливая семенем простынь, с губ слетали обрывистые вскрики наслаждения. …Они лежали в полутёмной комнате, шторы были задёрнуты. Николай ощущал тяжесть головы парня на своей груди, обнимая его одной рукой. «Моё безумие. Надо же было так попасть… В мои-то годы. С ума меня сводишь. Просто уничтожаешь, даришь смысл, заставляешь чувствовать себя живым. Нет, Серёжа, теперь навсегда. Я уже не смогу без тебя. Ты навсегда мой, до конца своих дней», — думал Воронов, вглядываясь в русую макушку. Парень отлепил щёку от тёплой груди полковника, посмотрел в его лицо и сердце ёкнуло — тёмный взгляд был направлен прямо на него, взгляд страстный и пристальный, покоряющий и уничтожающий. Страшный взгляд. — Знаешь, я сейчас подумал… — несмело сказал Нестеров, кладя ладонь на то место на груди мужчины, где только что лежал головой. — О чём? — еле шевеля губами, прошептал Николай, продолжая буравить пасынка странным взглядом. — Что я без тебя уже совсем-совсем никак, — сглотнув, тоже шёпотом произнёс Серёжа, блестя светлыми глазами. — Тебе и не придётся без меня. Только со мной, — помолчав, мрачно шепнул Воронов, не меняя взгляда. — Навсегда-навсегда? — широко улыбнулся парень. — Навсегда. Не замечая суровости любимого, Сергей потянулся к его губам и ласково их поцеловал. Николай медленно провёл кончиками пальцев по руке студента, продолжая смотреть на него тёмным и нехорошим взглядом. По лицу Воронова проскользнул случайный, тоненький и нежный солнечный луч. Серёжа ткнулся губами в то место, где он только что был. Не успел поймать. Рассмеялся.