Таинственная страсть

10 декабря, 1941 год. В квартире царил потусторонний холод. Обои в коридоре были кое-где ободраны, шкаф был наполовину разрушен, книг в нём не осталось, а ведь когда-то Вороновы хранили в нём много всевозможной литературы. Теперь вся она отправилась в «буржуйку». Николай медленно прошёл в гостиную, дверь в которую была распахнута. На кровати, в шубе, ушанке и валенках, лежал его брат. Он медленно моргал, глядя в потолок ничего не понимающим взглядом. — Толя? — тихо позвал Воронов, подходя к кровати и всматриваясь в белое, как снег, лицо родственника. Тот моргнул и перевёл на Николая мутный взгляд. Толя имел диагноз «атипичный аутизм». Вследствие этого мальчик рос совершенно не приспособленным к жизни. Их мать, Вера Максимовна, очень много работала, была истинным фанатом своего ремесла — она довольно быстро поднималась по карьерной лестнице и стала директором университета в тридцать шесть лет. Большую часть времени Толей занималась няня, но многое ложилось и на плечи Коли, который чувствовал ответственность за брата. Частенько ему приходилось защищать того от нападок глупых ребят со двора, да и просто грубых людей, который не испытывали понимания и терпеливости в отношении инвалидов. Отец тоже много времени пропадал на работе. Он был конструктором на заводе, а после получил повышение и стал начальником отдела. В какой-то степени Толя был обузой для преуспевающей семьи, но ни мать, ни её супруг никогда не были жестоки или нетерпимы к нему. И так уж вышло, что Антонина Семёновна и Коля проводили с Толиком намного больше времени, нежели родители, и тот был нежно привязан к брату. Когда Воронов долго отсутствовал, Толя неизменно начинал бормотать: «Где братик? Где Коленька?». В тридцать втором не стало матери — она отравилась, напившись крысиного яда. Тогда её дети и муж были на даче. Чуть позже стало известно, что у Веры Максимовны был любовник, который бросил её как раз за день до трагического события. В тридцать девятом погиб отец — во время обхода в одном из цехов случился взрыв, унёсший жизнь двенадцати человек. Тогда Коля, к тому времени уже живший отдельно, вернулся в их старую квартиру, чтобы какое-то время поддерживать Толю, который остался совсем один, не считая верной Антонины Семёновны. — Ты меня узнаёшь? — тихо спросил Воронов, но взгляд Анатолия не был осмысленным. Тогда лейтенант понял, что его брат умирает. Скрипнули половицы, заставляя брюнета обернуться. В тёмном дверном проёме, точно привидение, стояла бледная Антонина Семёновна, укутанная в белую шаль. — Коленька, — вымученно улыбнулась пожилая женщина. — Слава Богу, ты жив… — Как вы? Всё совсем плохо? — встревоженно спросил Воронов, подходя к няне и снимая с плеча рюкзак. — Толя совсем плох, — кивнула та. — Я пыталась договориться о том, чтобы его взяли в какой-нибудь интернат, как-никак, там и врач, и питание получше, но мне отказали. Мол, все койки заняты. — Вот ублюдки, — пробормотал Коля. — Идём на кухню, я привёз вам еды. В тот вечер у Антонины Семёновны и Толи был пир — сало, хлеб, тушёнка, макароны, рафинад. Правда, есть слишком много было нельзя, чтобы не погибнуть. Ближе к ночи сытый Толя даже заулыбался, что-то почти по-детски угукая. Коля пробыл в родном доме совсем немного времени, оно пролетело незаметно, как пролетают секунды. А потом Воронов вернулся на фронт. В марте сорок второго он узнал, что Толя скончался ещё в январе — первая зима блокады была самой страшной.

***

Они пошли в кинотеатр «Аврора». Фильм о покорителях гор просто поразил Нестерова, равно как и великолепная архитектура Петербурга, которой он не мог насытиться по пути в кино. Молодой человек забавно вертел головой, всё рассматривая, всё запоминая. В кинотеатре Воронов купил ему сладкую вату, эклеров и кофе с коньяком. И всё то мрачное, что случилось в жизни Серёжи за последнее время, забылось. Забыл студент и о предосторожностях. Темнота зарождала в его душе желание какого-нибудь тёплого безумства, поэтому он уткнулся губами в шею полковника, пахнущую лосьоном для бритья. Он нежно целовал кожу отчима, одной рукой обняв его за плечи — благо, их места находились на последнем ряду и рядом с ними никто не сидел. Но, всё же, в зале они были не одни… Нестеров с удовольствием целовал шею мужчины, чувствуя, как тот подрагивает от ощущений. В какой-то момент Воронов не выдержал. Положив крепкую ладонь на затылок пасынка, он впился губами в его сладкие губы, хранящие вкус сиропной воды, розовой сладкой ваты и эклеров со сгущёнкой. Не удержавшись, мужчина не только поласкал его язык своим, но и куснул его манящие губы. После поцелуя Сергей улыбался счастливо и широко, сумасшедше блестя глазами. И сердце Воронова в очередной раз наполнилось болью. Нос парня всё ещё хранил следы недавних ударов, как и тело, которое, благо, было скрыто одеждой. Когда сеанс закончился, Нестеров сунул ладонь в карман серого пиджака отчима, светясь от счастья. — Фильм просто отпад! А тебе понравился? — широко улыбаясь, спросил студент. — Да, хороший. Тема спортивного туризма и альпинизма всегда казалась мне интересной, — слегка щурясь от солнца, что светило в тот день как-то совсем не по-питерски, отозвался Николай. — Я вот иногда думаю, что мог бы стать геологом или альпинистом. Это было бы интересно! Воронов ревниво подумал, что не допустит того, чтобы его пасынок выбрал профессию, требующую частых командировок и путешествий. Нет уж. Пусть предпочтёт что-то более земное. И желательно поближе к дому. Сперва Николай рассудил, что лучше, если в коллективе Сергея будут только женщины, но потом подумал, что одна из них может привлечь Нестерова, кто знает! Тогда пришла мысль о мужчинах… Нет, это вообще недопустимо. Чисто мужской коллектив, мало ли кто окажется под личиной «нового доброго приятеля». Финальным аккордом были размышления о коллективе, состоящем исключительно из стариков, но и тут ревность схватила полковника за горло жёсткой когтистой лапой, шипя: «А ты для него тоже старик. И?». Точно! Он же для него старик. Значит, Серёжу вполне может привлечь ещё кто-то постарше. От этих мыслей щёки мужчины покраснели, в виске запульсировало. Захотелось нанести кому-нибудь серьёзные увечья. — А куда мы сейчас идём? — беспечно спросил Нестеров. — Нам… сюда, — проморгавшись, пробормотал полковник и указал подбородком на угол коричневого каменного дома. Они дошли до него и свернули направо. Пустая улочка с тихим шелестом шафранной листвы зародила в Воронове острое желание поцеловать парня и лишний раз доказать, кому он принадлежит и будет принадлежать до конца дней. Схватив парня за плечи, мужчина грубо припечатал его спиной к стене и властно впился губами в его губы, причиняя боль. Нестеров тут же размяк. И, хоть ему и казалось, что челюсть вот-вот треснет, он нежно обнял отчима за плечи и сладострастно застонал в поцелуй. Горячий язык Николая ворвался в его влажный тёплый рот и начал там нагло хозяйничать, лаская язык пасынка и нёбо. Сергей задрожал, как лист на октябрьском ветру, от такого напора. Воронов ещё несколько сладких секунд наслаждался поцелуем, а затем медленно разорвал его. — Ты только мой, — прошептал он, тяжело дыша и блестя глазами. — Конечно, я только твой, Коля, — с нежностью ответил парень, с любовью глядя в тёмные, почти чёрные глаза. Николай крепко сжал запястье пасынка, и они продолжили путь. Осенний Ленинград жмурился под рассеянными лучами солнца, потягивался, будто проснувшийся ранним вечером кот. Улицы благоухали, светились, словно залитые золотом. Как же не хотелось, чтобы начинались дожди и слякоть. Серёже было жаль, что век позолоченной осени слишком короткий. В эти мгновения Нестеров был так счастлив, что ему казалось, что сердце выскочит из груди и полетит куда-то далеко-далеко вместе с листвой, что устилала землю. Они свернули в какой-то тихий дворик. Друг напротив друга стояли типичные старые дома дворянского Петербурга, один розовый, другой белый. На верёвке сушилось чьё-то постельное бельё, скамейки пустовали, что показалось Серёже странным, ведь погода была прекрасной, как раз для прогулок. Воронов крепче сжал запястье парня. Они пересекли двор и зашли за белый дом. То, что увидел Нестеров, заставило его сердце ёкнуть, хотя он не сразу понял, что, собственно, видит. Почерневшие статуи, наполовину разрушенные, потрескавшиеся, страшные, словно обгоревшие люди, вырастали прямо из земли, некоторые валялись в ковре из листьев. — Что это? — спросил изумлённый Сергей. — Раньше здесь был сквер, стояли памятники, а потом всё пришло в запустение. — Во время войны? — Да. — Это выглядит очень страшно! — честно признался Нестеров и стал прохаживаться между памятников, трогать их. Камень был влажен и шершав. — А что это были за статуи? В честь кого? — Дворянские дети и гимназисты. Они стояли по обе стороны от дорожки, которая уже давно заросла травой, — взгляд Николая устремился вдаль, туда, где за возвышенностью были видны другие дома, тоже очень старые. — А почему ты захотел показать мне это место? Оно значит для тебя что-то особенное? — опустившись на корточки, Серёжа рассматривал валяющуюся в листве кисть руки. Такую же чёрную и будто бы обугленную, как и прочие остатки памятников. — Да, значит. Но я пока не готов рассказать об этом. Позже… — рассеянно ответил брюнет. — Хорошо, я подожду, — мягко сказал парень и выпрямился. Подойдя к любимому, он увидел в его глазах столько скорби и тьмы, что по спине невольно побежали мурашки. Захотелось срочно спасти отчима из этого чёрного болота. Обняв Николая за плечи, он прошептал: — А теперь домой? — Ты нагулялся? — спросил тот, переводя взгляд на лицо парня, и утопая в его взгляде. — Кажется, да. — Тогда домой. …Спустя два часа они лежали в кровати и просто наслаждались близостью, соприкосновением тел. Рука Серёжи покоилась на груди Николая, тот смотрел в потолок, накрыв пальцы парня тёплой ладонью. Нестеров медленно закинул ногу на мужчину, тем самым обозначая, что Воронов принадлежит только ему. — Коля… — Что? — Разрешишь мне написать письмо Вале? — осторожно спросил Сергей. Николай нехорошо прищурился и посмотрел в его глаза. Сердце зацарапала гнетущая ревность. Он прекрасно помнил, как чёртов пацан выкрикнул Серёженьке слова любви, когда поезд двигался с места. — Нет, не разрешу, — тихо ответил полковник, скрипнув зубами. — Прошу, пожалуйста! — жалобно протянул Нестеров и начал покрывать нежными поцелуями грудь мужчины. Эти поцелуи напоминали бело-розовые лепестки нежной молодой гортензии, падающие на кожу. Николай тихо застонал, его глаза подёрнулись поволокой. Резко схватив пасынка за плечи, он прижал его спиной к кровати и навалился сверху. — Боже, что ты со мной делаешь? — страстно прошептал он. — Люблю… — Повтори ещё раз. — Люблю… Мужчина судорожно выдохнул и коснулся губами блестящих губ тяжело дышащего парня. В эти секунды полковник в полной мере понял, что если когда-то Серёжа покинет его, и он не сможет его отыскать, то пустит себе пулю в висок. Других вариантов не будет. — Так что с письмом, можно? — тихо спросил студент, гладя отчима по плечам. — Только я прочту то, что ты напишешь, — глухо ответил тот. И получил в благодарность множество-поцелуев бабочек, оседающих на лицо.