Таинственная страсть

Ленинградские осенние сумерки мрачны, грустны и таинственны. Нестерову нравилось бродить по городу именно в это сумрачное время, когда день постепенно сменяется вечером, небо гаснет, солнце тает, превращаясь в бледно-розоватые отблески. Небосвод в Ленинграде не такой яркий и глянцевый, как в Новороссийске. Совсем наоборот. Серёже казалось, что здесь он матовый, приглушённый, заштрихованный… Бродя по ближайшим улицам города и иногда выходя к Неве, Нестеров с потаённой грустью думал о том, что хотел бы увидеть весь Ленинград. Сесть в метро и поехать куда-нибудь, сойти на одной из станций, изучить новые проспекты, площади, улицы, переулки, но Воронов строго-настрого запретил Сергею уходить далеко. Время от времени он проверял пасынка, возвращаясь со службы неожиданно, намного раньше того времени, когда должен был. И если к тому времени Нестеров не успел вернуться во двор, то полковник ждал его на скамейке. Серёжа всегда приходил весьма быстро, потому что не уходил далеко. Именно поэтому Николай может быть и не полностью, но доверял Сергею, верил в его честность. Зато в выходные у Нестерова был праздник — они с отчимом ходили то в кино, то в театр, то в планетарий, то в музей. И, страшась потерять эти выходные развлечения, он искренне боялся нарушить своё слово и забрести слишком далеко от дома. Однажды, сидя на лавочке во дворе и жуя булку, он увидел парня лет восемнадцати Тот вышел из соседнего дома и неспешно направился в его сторону. Вскоре они познакомились. Соседского мальчишку звали Ильёй, он был его ровесником, но поскольку часто болел, то регулярно пропускал занятия. Это подбодрило Нестерова — не очень-то радостно было думать о том, что он, как отщепенец, один на целом свете не ходит на учёбу. Илья был сыном фармацевта и инженера, у него была младшая сестра Вера, которая ещё ходила в детский сад, а ещё у него был белый кот Савва. Узнав о наличии котика, Сергею страшно захотелось попасть в гости к своему новому приятелю, Чурсин даже предложил ему «пойти к нему, попить чаю с пирожными», но Нестеров отказался: слишком уж было страшно нарушать слово, данное отчиму. Если тот узнает, что пасынок был у кого-то в гостях, да ещё и без разрешения, в ход снова могут пойти кулаки — это Серёжа прекрасно понимал. На пятой по счёту встрече Илья вдруг достал из кармана пачку сигарет и протянул её Сергею. — Я не курю, — ответил тот, косясь на папиросы. — А ты пробовал? — Неа. — Так попробуй. Ты ж не маленький. «Да, я не маленький», — подумал Нестеров и вынул одну сигарету. Илья чиркнул спичкой, «дал огоньку». Они сидели и курили, чувствуя себя невообразимо взрослыми и важными. Сперва Сергей покашливал, но потом прошло. — Кажется, твой отчим идёт, — вдруг произнёс Чурсин. Серёжа вздрогнул и проследил за взглядом товарища, но увидел только армейские сапоги — крепкая рука с силой сжала его ухо и начала его выворачивать. Нестеров вскричал и выронил сигарету. Илья вскочил и бросился домой. Полковник же, не думая о том, что их кто-то может увидеть, буквально содрал пасынка со скамьи, чуть ли не вырывая его пылающее ухо, и заволок студента в подъезд. — Ааа! Больно! — стонал Нестеров, из глаз которого текли слёзы боли. — Курить удумал? Совсем уже сошёл с ума? — выпалил мужчина, отпуская парня и с силой ударяя его по лицу. Сергей припал спиной к прохладной стене, сглотнул, мутным взглядом наблюдая за отчимом. Тот открыл дверь в квартиру и зашвырнул Серёжу в коридор. Нестеров ударился бедром о комод. — Сукин сын! — выплюнул Воронов и, бросив ключи на комод, подошёл к парню вплотную. Грубо и больно ударил его по лицу. — Твоей жены сын! — заорал Нестеров, сам не понимая, откуда в нём взялось столько гнева на протест. Повисла пауза. Тёмно-карие глаза мужчины блестели инфернальным огнём. Казалось, он был готов разорвать пасынка на куски. Тот стиснул зубы, прожигая полковника ответным кислотным взглядом. Затем, резко отвернувшись, Серёжа ушёл в свою комнату, громко хлопнув дверью. Тяжело дыша, почти задыхаясь, он сел на кровать и накрыл ухо ладонью. На душе стало так скверно, что захотелось что-нибудь сломать или уничтожить. Ну как же так? Ну почему, почему Воронов так груб с ним? Сергей чувствовал, что его любовь не делает полковника мягче, добрее, нежнее. Напротив, она словно зажигает в Николае всё худшее, что в нём есть. Этот парадокс был непонятен молодому человеку. Гнев постепенно сменялся обидой. И эта обида была такой большой, так прожигала душу, что все мысли стирались, оставляя только беспомощное: «За что?». Нестеров медленно лёг на спину и потрогал лицо в том месте, куда пришлись удары. Было больно. А ухо, казалось, и вовсе было объято огнём. Сергей шмыгнул носом и уставился в потолок. Ему хотелось оказаться рядом с Валькой, поделиться с ним всей этой болью. Серёжа обожал отчима, и он чувствовал, как эта любовь, которая может преодолеть абсолютно всё, превращает его любимого, самого близкого и родного человека, в чудовище. Но разве же такой любви его учили те книги, что он читал на уроках литературы? Нет. Поэтому Нестеров чувствовал, что что-то совсем неправильно, не так, как должно было быть. И от этого становилось ещё гаже. Письмо Сергей тогда отправил — Николай разрешил, но проверял каждое предложение, боясь, что Серёжа будет за его спиной посылать любовные послания своему другу детства. Студент горько ухмыльнулся и потёр глаза — смешно! Как доказать Воронову, что ему никто не нужен, кроме него? Как заставить поверить в глубину и силу своих чувств? Чтобы хоть как-то успокоить бурю внутри себя, Нестеров встал и вытащил из шкафа первую попавшуюся книгу. Подойдя к подоконнику, он положил её на него и принялся листать, вот только текст расплывался перед глазами, хотелось рыдать, но Сергей запретил себе это делать. Он уже не маленький. И вдруг зрение прояснилось, часть текста, напечатанного на листе, показалась выделенной чем-то вроде чёрного карандаша, да и шрифт будто бы был крупнее остального: «Любовь… — повторила она медленно, внутренним голосом, и вдруг, в то же время, как она отцепила кружево, прибавила: — Я оттого и не люблю этого слова, что оно для меня слишком много значит, больше гораздо, чем вы можете понять, — и она взглянула ему в лицо. — До свиданья!». Нестеров сглотнул, не веря своему взору. Это словно было ответом на его терзания. Для него любовь — это сокровенное, драгоценное, неповторимое, то, что невозможно забыть, променять и оставить, а для Николая — это ревность, удушливая, бессмысленная, всё уничтожающая. И Воронов никогда не сможет понять, что он значит для парня. Он будет считать, что тот обманывает его за его спиной, мечтает о других, флиртует, изменяет — что угодно, кроме правды! И тогда Нестеров не выдержал. Медленно опустившись на корточки, он уткнулся лбом в подоконник и болезненно разрыдался, кусая кулак, чтобы отчим не услышал, чтобы отчим не узнал, что его пасынок всё ещё рыдает, как ребёнок. …За окнами стемнело неожиданно резко. И без того тихий двор задремал, замер, прислушался. Сергей долго сидел на полу, прислонившись спиной к холодным батареям, и смотрел перед собой, медленно размазывая по лицу остатки слёз. Испытав что-то вроде слабого облегчения, студент нашёл в себе силы встать и выйти из комнаты. Скрывшись в ванной, он умыл лицо и ухо ледяной водой. Стало лучше. И Нестеров снова почувствовал, что хочет помириться с Вороновым. Если тот до сих пор не пришёл к нему, значит, всерьёз зол, а это означало, что делать первый шаг придётся именно ему. Серёжа прошёл в гостиную. Николай сидел в полумраке и читал какую-то книгу. — Ты был прав, я не должен курить, — тихо сказал Нестеров. — Прости. — И миловаться с этим подонком тоже, — отчеканил полковник, не отрывая взгляда от книги. — Я не миловался, мы просто знакомые… — За моей спиной. Сергею стало нестерпимо больно. — Нет! Мне никто не нужен, кроме тебя, — сказал он, подрагивая. — Не верю. Не вижу. Ты ведь не первый раз с ним встречаешься, но не сказал мне этого. Нестеров подошёл к мужчине, схватил его книгу и отвёл её в сторону. — Прошу, перестань… У нас с ним ничего нет и быть не может, — прошептал он. — Докажи. — Как? — В том-то и дело, что никак, — Николай резко встал и, бросив книгу на диван, вышел из комнаты. Он прошёл на кухню, Серёжа семенил за ним. — Коля, прошу тебя, поверь мне, мы просто разговаривали, — в душе Нестерова стала подниматься волна паники. Если отчим ему не поверит, если продолжит настаивать на его порочности, он… сделает что-то ужасное. — Нет тебе веры. Отныне вообще никакой! — чуть ли не взревел полковник, блестя глазами. — Ты всё время лжёшь, мерзкий пацан! Сергей всхлипнул, скукожился, а потом резко схватил со стола нож и саданул себе правое запястье. Прежде, чем Воронов успел остановить его, парень нанёс себе ещё один удар. Из двух алых линий сочилась кровь. — Что ты натворил? — прошептал Николай, вырвав нож у пасынка. Тот смотрел на стекающую на пол алую жидкость и ощущал, как вместе с болью в руке уменьшается невыносимая душевная боль. — Ты мне не веришь… — прошептал Нестеров. — Ты мне не веришь… Воронов бросил нож в раковину, быстро подошёл к аптечке и достал оттуда вату, антисептик, бинты. Сергей тупо смотрел перед собой, дрожа крупной дрожью, пока мужчина промывал его раны, обрабатывал и забинтовывал ему руку. А потом Воронов отпустил парня и отошёл от него, вытирая влажные руки о чёрные брюки. — Прошу, пожалуйста, поверь мне. Умоляю, — голос Серёжи подрагивал. — Я тебя… люблю. Нестеров стоял и смотрел в стену, боясь повернуться. — Тут тебе твой поклонник письмо написал, — ядовито отозвался мужчина. Раздался шорох бумаги. Сергей резко повернулся и увидел, как полковник достаёт из кармана конверт и, с ухмылкой глядя на парня, начинает рвать его. Внутри у Сергея всё оборвалось. И от того, что сделал Воронов, и от его слов. — Дай! Пожалуйста! — крикнул Нестеров, бросаясь к отчиму. Тот увернулся, вышел из кухни и, пройдя в ванную, бросил то, что осталось от письма, в унитаз. Смыл. Серёжа, стоявший в дверях, пошатнулся от ужаса. Он не понимал, как после всего, что он сказал, как, после его саморанения, Воронов продолжает ревновать и обвинять его в какой-то ерунде. Мир погас, всё вдруг стало серым и блёклым. — Если ты думаешь, что я позволю тебе быть с кем-то ещё, то ты ошибаешься! Чёртов блядун! — заорал Николай, на его шее набухлая синяя венка. Убийственный взгляд уничтожал. Подойдя к пасынку, он ударил его в грудь так, что тот вывалился в коридор, ушибаясь о стену спиной и затылком. Зажмурившись от страшной боли в грудной клетке, Нестеров медленно сполз по стене и остался лежать на полу. Полковник вышел из ванной и ушёл в гостиную. Было тихо. Время капало нескончаемо долго. У Серёжи болели рука, лицо, ухо и грудь. Этот физический удар словно дополнял моральный удар в сердце. Теперь было больно и изнутри, и снаружи. Больно было так, что хотелось рыдать и выть. За что? Господи, за что?! Перед глазами парня проплывали светлые воспоминания о тех моментах, когда они с Колей были счастливы. Пылкие признания во время соития в жаркой постели, солнечный луч в тёмных волосах Воронова, его тихая улыбка, крепкие руки, сладкие, как пупырчатая малина, поцелуи, и это чувство обожания, единения, взаимной любви… А теперь он валяется на полу, ненужный, непонятый и бесконечно одинокий. Решение пришло само, Нестеров даже не думал об этом. Жмурясь от боли, он с трудом встал и, пошатываясь, прошёл в свою комнату. Вынув из своей копилки все деньги, он убрал их в карман и направился в ванную. Ещё раз умывшись и охладив ухо, парень взял тюбик с пастой, открыл его и выдавил белую субстанцию на палец. Рука дрожала, когда он писал: «Я не вернусь». Он выходил из квартиры очень тихо, бесшумно прикрыв за собой дверь. В штормовке и белых кедах, растворяясь в сумраке тихого осеннего вечера.