Таинственная страсть

Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственным в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете… ©

Май, 1943 год. Только на войне понимаешь, как много ты не сказал, не сделал. Когда земля пахнет по-весеннему, солнце становится теплее, всё вокруг растревожено дыханием жизни. Студёная вода, добытая из колодца, отчего-то сильнее, чем зимой, сводит зубы. Ночи особенно темны и прогорклы. Зимой, прижимаясь плечом к плечу товарища, лёжа на скрипучем снегу, тебе начинает казаться, что ты умер, что закоченел и стал этим же снегом, покрытым коркой льда. Мышцы лица замерзают, невозможно пошевелить губами и даже моргнуть. Снег покрывает брови и ресницы. Зимой всё притупляется, потому что ты почти что мёртв, и только лишь письмо из дома, которое ты получил накануне, мелькает для тебя слабым огоньком где-то там, впереди, в снежной и тёмной пелене. А весной всё иначе. Ты ощущаешь жизнь, которой полна природа, и тебе плохо, потому что никогда, как весной, тебе не хочется жить. И ты отчаянно сражаешься, отчаяннее, чем когда-либо, и так часто из-за пылкой юности, из-за жара молодой крови, что пульсирует в венах, ты погибаешь. Это же случилось с Колей. Он был ранен в живот и больше месяца пролежал в госпитале. Однажды к нему пришёл командир взвода и сообщил, что Воронов отличился в той безумной схватке, когда он шёл на смерть, прекрасно это понимая (по мнению товарища Смычагина), ему посчастливилось уничтожить десятерых фашистов. Девять находились в деревянном доме и спали, когда его поджигал Воронов, а десятый возвращался из леса. Началась перестрелка, потом рукопашная, и Коле удалось пристрелить немца. Воронов сам не знал, откуда тогда взялась в нём такая безумная отвага. Пойти одному в логово немца, понимая, что назад дороги может не быть. Но Коля осознавал, что если он ничего не предпримет до утра, то с восходом солнца их с раненым Ларцовым обнаружат и возьмут в плен. Остальные ребята были убиты. И перед Вороновым встал выбор: либо он оставляет Костю умирать и возвращается к своим, что займёт несколько часов, но к утру поспеет, либо он идёт на немца, а там будь что будет. Весна будто бы шептала, что нужно жить, не боясь смерти, и нужно совершать подвиги. И Воронов послушался её. Покинув госпиталь в звании старшего лейтенанта, Коля получил отпускные на целых четыре дня. Конечно же, он помчался в Ленинград. Зная, что вся его семья умерла, он хотел побывать в родном доме. Хотел узнать, где похоронен Толя. Ведь не исключено, что в братских могилах. Май в Ленинграде был очень кроток и неспешен. Он словно пробивался своей чистотой, нежностью своей сквозь ужас и боль, царящие в городе. Листочки на деревьях были небольшими, аккуратными и великолепными в своей мягкой зелёности. Трава пробивалась сквозь землю, а это значило, что у ленинградцев появится хоть какая-то пища, помимо столярного клея и заветных ломтиков хлеба. Когда ты далеко от дома, воюешь, и каждый час за год, тогда родной город, родная улица и родные окна кажутся тебе такими далёкими, будто бы приснившимися или выдуманными. Но когда ты оказываешься рядом с домом, в котором рос, в том самом дворе, сердце заходится, да так, как не заходилось, когда ты шёл на немца, зная, что можешь умереть. Воронов долго смотрел в окна своей квартиры, не в силах отвести взгляд. Было тихо и серо, словно кто-то выключил звук радио, словно кто-то заштриховал картинку карандашным грифелем. Просто шла война. Просто город каждый день, умирая, не умирал. Он держался из последних сил. И Коля тоже держался, чтобы не разрыдаться. Он сам не заметил, как по щеке потекла обжигающая слеза. И вдруг случилось чудо! Окно, на которое смотрел Воронов, распахнулась, из него выглянула Вера Максимовна. Весело улыбаясь, она отчаянно замахала рукой. — Сыночек мой приехал! И, забыв о том, что мать покончила с собой ещё в тридцать втором, Коля, захлебнувшись слезами, бросился в подъезд, забыв о чемодане. Перепрыгивая через две ступеньки, он в считанные секунды оказался у двери. Ворвавшись в квартиру, Воронов залетел в гостиную, из которой только что выглядывала его мать, и замер. Пыльная комната. Стёкла заклеены белыми крестами. Мрачно. Пусто. Посередине комнаты, словно напоминание о прошлой, настоящей жизни, лежала старая пластмассовая кукла — любимая игрушка Толи. Воронов медленно подошёл к ней, наклонился, чтобы поднять, но не выдержал и рухнул на колени. Прижимаясь лицом к одинокой, всеми брошенной игрушке, он рыдал сквозь стиснутые зубы. Все умерли. Он остался один. Такой же одинокий и холодный, как Ленинград сорок третьего.

***

Открыв глаза, Серёжа первым делом увидел красивый узор на обоях: бирюзовые цветы с золотистым вкраплением. Взгляд метнулся вправо. Окно. Из него льётся вечерний свет. «Где я?». И тут на парня обрушилось воспоминание о произошедшем. Его похитили! Привели в какое-то ужасное место, к страшному человеку, который задумал нечто невообразимое! А Тамара… Она была такой доброй и щедрой. Почему она так с ним обошлась? Нестерову стало больно, обидно и страшно. Он резко сел, думая, что его шанс — выскочить в окно, а там будь что будет. Если это не первый этаж, то можно сломать ногу, тогда он точно останется в этом логове… Как быть? Во рту у студента пересохло. Ему страшно, до дрожи захотелось оказаться рядом с Колей. Он бы уже никогда и никуда от него не сбежал! Это единственный родной и близкий человек! С ним не страшно. — Очухался? Ну и славно, — на пороге возник тот же седовласый. Он мерзко улыбался. — Что ж ты такой дикий, м? Ты знаешь, что я предлагаю тебе престижную работу, а не какую-то ерунду? Ты будешь зарабатывать так много, что сможешь купить себе квартиру, машину, дачу. Тебе ничего этого не надо? — Отстаньте от меня. Выпустите меня, — пробормотал Нестеров, медленно вставая. Мужчина в два шага подошёл к Сергею и с силой ударил его по лицу. Тот упал обратно на кровать. Потом были ещё удары. Серёжа пытался бороться, но это было бессмысленно. Вскоре он потерял контроль над своим телом, поскольку двигаться было тяжело. — Я хочу посмотреть на тебя без одежды. Так будет ясно, чего ты стоишь, — прошептал Вениамин, начиная срывать с парня брюки. Вскоре тот лежал на кровати обнажённый и сгорающий со стыда. Нестеров зажался, свёл ноги, постанывая от боли во всём теле, но мужчине было плевать. Сделав пару шагов назад, он откровенно рассматривал парня. — Хорош, — шепнул, блестя глазами. — Крепкий, задок что надо. Ну просто лакомый кусочек, а не Серёжа. Скрипнула дверь. Чуть ли не облизывающийся от наслаждения Вениамин рассеянно повернул в её сторону голову. Он даже не понял, что произошло: какой-то черноволосый тип направил револьвер на его лицо и выстрелил. Боль была адской. Кровь брызнула во все стороны, попадая и на лицо стрелявшего. Мгновенно последовал второй выстрел — в грудь извращенца. Нестеров подорвался с кровати: — Коля! Ты пришёл! Его трясло от радости и ужаса. Кровь была на полу и на стенах, а Вениамин с лицом-фаршем валялся на полу. — Он тебе... что-то сделал? — хрипло спросил полковник, подходя к Нестерову и кладя ладони на его щёки, продолжая в одной из них держать пистолет. И снова этот взволнованный взгляд! Да, Воронов беспокоился о нём! От понимания этой простой вещи Сергей почувствовал, как по щекам текут слёзы радости. — Нет, сказал, что посмотрит на меня, избил и стащил одежду… — Мразь, — процедил сквозь зубы Николай. — Ладно, одевайся, нам надо уходить. Отчаянно закивав, Серёжа, забыв о боли на волне адреналина, натянул одежду, и вскоре они с полковником спускались по лестнице, ведущей на первый этаж. На диване, на котором не так давно сидел Нестеров, лежала убитая выстрелом в сердце Тамара. Сергей вздрогнул, увидев её труп. Они вышли на улицу. Поздний вечер был невероятно холодным, а верхняя одежда Серёжи осталась где-то в доме. Он держал отчима за руку и прижимался к нему, трясясь от холода. Вскоре они вышли к дороге, на обочине которой стоял автомобиль. За рулём сидел тот самый водитель в очках. Его голова была откинута, присмотревшись, студент увидел, что его тоже убили выстрелом в сердце. И парень восхитился Вороновым. Какой же он сильный и храбрый! Чуть поодаль, на заваленной листьями дороге, стоял синий «Москвич». Николай велел пасынку забираться в автомобиль, а сам сел за руль. Машина сдвинулась с места. В тепле салона Нестеров, согреваясь, вдруг с ужасом осознал, что был в шаге от кошмара, из которого бы никогда не смог выбраться. Он посмотрел на профиль Николая. Полковник сосредоточенно смотрел на дорогу, слегка шевеля пальцами, лежащими на руле. Мужчина взглянул на парня блестящими от переизбытка эмоций глазами: — Как ты? — Коля… Ты спас меня… Спасибо, ты такой… сильный! Как ты узнал, где я? — слабым голосом спросил Серёжа. — Я искал тебя каждый день. Спрашивал у людей. Одна женщина ответила, что видела тебя в соседнем подъезде. Я приехал утром и стал ждать. Увидел, как ты выходишь с этой потаскухой, как вы садитесь в машину. Я начал преследование. На дороге меня задержали, проверяли права, поэтому я слегка задержался. Хорошо, что успел… — голос мужчины дрогнул. — А машина? Откуда? — еле шевеля губами, прошептал Нестеров. — Одолжил у знакомого. Николай думал, что затащит студента в машину, если тот захочет убежать, если не станет с ним даже говорить, но получилось, что автомобиль понадобился совсем не для этого. — Прости меня. Зря я убежал… — хрипло прошептал Сергей. — Я уже давно хотел вернуться, почти сразу, как ушёл, но… думал заработать. Прости… — Ничего. Не извиняйся. Я действительно виноват и заслужил всё то, что случилось. А ты — нет, — чуть улыбнувшись, грустно сказал полковник. — Что «нет»? — Не заслужил то, что тебе пришлось пережить. Какое-то время ехали молча. Сергей, словно пьяный, смотрел на мрачные осенние деревья, которые вскоре сменились огнями окон — начался Ленинград. — Скажи, почему так? Почему люди творят такие ужасные вещи? Он хотел, чтобы я… обслуживал мужчин. Я не знал, что такое бывает, — голос студента подрагивал. Воронов сильнее сжал руль, скрипнул зубами. — Это мрази, которые делают деньги любыми способами. — Разве так можно? — Для них нет понятия морали. Это не люди, а мусор, — с ненавистью ответил Николай. Серёже вдруг показалось, что он столкнулся с какой-то тёмной силой, о которой раньше ничего не знал. Совсем не этому его учили книги и фильмы. Советский человек честный, добрый, ответственный. Человек человеку друг. Но что же получается? Есть подлецы, сволочи, развратники, в которых не осталось ни души, ни сердца, ни совести. Мир совсем не так светел и лучист, как думал Нестеров. Это причиняло боль. — А как же совесть? — тихо спросил парень, внимательно глядя на профиль отчима лихорадочно блестящими глазами. — Для таких нелюдей нет понятия «совесть», — Николай встревоженно глянул на пасынка. — Ты слишком наивный и чистый… Наверное, для тебя удар… всё это. — Значит, я ошибался, думая, что советский человек — это отвага и сила. Не все такие хорошие и добрые, сильные и смелые, как ты, — всё так же глядя на мужчину, полушёпотом произнёс Серёжа. Эти слова больно кольнули сердце полковника. Судорожно выдохнув, он крепче сжал руль, чтобы, не дай Бог, не врезаться в столб или встречный автомобиль. Он так издевался над этим парнем, а тот продолжает видеть его героем, рыцарем. Воронов почувствовал себя последней скотиной. В какой раз за последние дни, проведённые без Сергея, словно в дурмане. Когда он увидел, что его сладкого везут куда-то в пригород, всё то ядовитое и ревнивое, что сидело внутри, растворилось, как сахар в чае. Николай перестал что-либо чувствовать, кроме страшной тревоги. Главное — успеть. Главное — вырвать из лап мразей, в которые попал Серёжа. В тот момент, когда Воронов увидел голого, побитого Сергея, он понял, что должен сделать, когда они выберутся. И это станет единственно верным решением. Как жаль, что он понял это только теперь, когда жизнь парня висела на волоске. — Тебя не будет искать милиция? Ты ведь убил всех троих! — восторженно и вместе с этим встревоженно спросил Нестеров. — Не будут. Я всё сделал чисто, да и место отдалённое. Сергей задержал взгляд на чёрных перчатках на руках отчима и положил ладонь ему на колено. Как хорошо снова быть с ним, вдали от этого опасного мира и опасных людей, которые, скрываясь за улыбками и тёплыми словами, запросто могут замышлять что-то невероятно страшное… Они вернулись домой глубокой ночью. Воронов сразу же сделал пасынку горячий чай и скрылся в ванной со словами: «Тебе нужно отогреться в тёплой воде, я сделаю». Сергей, дико соскучившийся по мужчине и не отошедший от пережитого кошмара, сделал пару глотков чая и, как верный пёсик, прошёл за полковником в ванную. Тот сидел на бортике, настраивая воду и трогая её рукой. Волосы спадали на глаза, на щеках была лёгкая тёмная щетина, которую студент не увидел в страшном сумеречном доме, а затем в машине. Рукава коричневого свитера были закатаны до локтей. — Коля… — тихо позвал Нестеров. Ему так много нужно было сказать Воронову. Рассказать о том, как сильно он скучал. Рассказать, что только теперь, попав в лапы бандитов, он понял, как невероятно дорог ему их мирок, что он был дураком, когда убежал, но на тот момент он не мог иначе. Но мужчина опередил его. И Серёже совсем не понравилось то, что тот и, главное, как, сказал: — Милый мой, хороший, выслушай меня очень внимательно. Карие глаза пристально посмотрели в его собственные. Посмотрели строго и тепло, но на их дне плескалась печаль. Внутри у Нестерова всё оборвалось, потому что он понял, что именно ему сейчас скажут. — Я думаю, тебе лучше отправиться к тёте. Ты поживёшь у неё до конца года, а потом вернёшься сюда и переведёшься в университет, чтобы получить высшее образование. Если, конечно, захочешь. У меня есть сбережения, я отдам тебе их, чтобы ты распорядился ими, как считаешь нужным, чтобы тратил их на себя и ни в чём не нуждался. Я выбью для тебя квартиру здесь, в Ленинграде. Ты будешь учиться и жить самостоятельной жизнью, нечего тебе скитаться по общежитиям и коммуналкам. Я хочу, чтобы ты был счастлив. И только сегодня я понял, что должен сделать. Губы Сергея дрогнули в болезненной улыбке. Душу рвало на клочки. — За что? — спросил он, дрожа. — М? — Воронов приподнял брови. — За что ты так со мной? За что выгоняешь и бросаешь? Ты меня разлюбил, да? Эти вопросы прозвучали так непосредственно, с такой болью, что Николаю стало плохо. Ещё хуже, чем было. — Серёжа, я люблю тебя. Именно поэтому я отпускаю тебя. Я беру ответственность за твоё будущее и обещаю, что ты ни в чём не будешь нуждаться. Только сегодня, увидев тебя у этого мерзавца, я понял, что должен тебя отпустить, ведь именно из-за меня ты попал к этим скотам. Если бы не моя очередная вспышка… — Я не хочу никуда уходить! Я хочу быть с тобой! — в отчаянии закричал студент, и сам не узнал свой голос. Когда полковник орал на него, ревнуя к воздуху, парень чувствовал себя намного увереннее, потому что в глубине души понимал, что это — «те самые приступы». Теперь же Николай говорил совершенно спокойно, и в его глазах была уверенность в правильности своих слов. Так говорят только тогда, когда всё продумано и взвешено. Когда решение принято и сомнений нет. — Я понимаю, ты привязан ко мне. Но я не могу больше подвергать твою жизнь опасности. Мои приступы никуда не денутся, я буду ревновать, бить, оскорблять, а потом испытывать вину, и так по кругу. То, что было сегодня, было предупреждением. Мне. Ты достоин счастья, достоин жить в своём чистом мире… — мужчина замолк слишком резко — ему явно было сложно всё это говорить. — Ты меня не любишь. Когда любят, стерпят всё. Абсолютно. А ты сдался. И просто прикрываешься словами о моём благе. Моё благо рядом с тобой, без тебя всё плохо, я не могу долго находиться без тебя. Ты — мой воздух, — Нестерова трясло. Он должен был переубедить Воронова, заставить его одуматься. Николай совершает ошибку. — Люблю. Именно поэтому я поступаю так, а не иначе, — качнув головой, хрипловато ответил полковник. Сергей задыхался от боли. Каждое слово наносило ещё более глубокий ножевой удар в сердце. Парень упал на колени перед мужчиной и обхватил его ноги, уткнулся пылающим лицом в колени. — Пожалуйста, не бросай меня! Я всё стерплю, обещаю! Ты злишься, что я убежал, но я больше никогда-никогда не убегу! Обещаю, клянусь! Я люблю тебя! Люблю, понимаешь?! — в отчаянии закричал он. Отчаянный крик его звучал глухо. Воронов содрогнулся от услышанных слов, от того, что его Серёженька так прижался к его ногам… Глупый, маленький, прекрасный! Ничего не понимает, сам просится в пекло. — Когда ты рядом, я превращаюсь в монстра, потому что ты… слишком мне дорог. Так не должны быть дороги люди, потому что люди переменчивы. Так нельзя любить, как я тебя люблю. И ты пока не можешь представить, скольких усилий мне стоит это решение. Я бы всё отдал, чтобы быть с тобой, Серёжа. В какой-нибудь другой жизни, где не было бы моих припадков, где не было бы моей ярости, где я никогда не причинил бы тебе вреда, а ты не попал из-за моей больной головы к преступникам, которые чуть не сломали тебя. Ты белая птица, которая должна парить в светлом весеннем небе, в котором никогда нет дождя. В какой-нибудь другой жизни я был бы другим, я бы никогда не причинил тебе вреда. Я бы так хотел… в какой-нибудь другой жизни. Но не в этой. Не в этой, — поглаживая Серёжу по волосам, негромко сказал Николай. Какое-то время парень сидел тихо, замерев, прислушиваясь к той звенящей тишине, что завладела его душой. А потом он медленно отлепил опухшее лицо от колен Воронова. Полковник провёл кончиками пальцев по влажной от слёз щеки пасынка и, вытерев собственные слёзы рукавом свитера, медленно вышел из ванной. Сергей встал, запер дверь на щеколду, разделся и, выключив кран, опустился в тёплую воду. В этот момент он уже знал, что будет делать. Есть только один способ закончить всё это. Жить без Коли? Никогда. Это немыслимо. Потянувшись, он взял с противоположного бортика лезвие и, откинувшись на спину, провёл линию от кисти к сгибу локтя. Алая полоса тут же закровоточила. Ощущая, как физическая боль замещает душевную, студент подрагивающей рукой вскрыл и вторую вену. Затем, положив окровавленное лезвие на бортик, он опустил руки в воду. Затуманенный взгляд остановился на зеркале. Сбегая, парень написал на нём пастой «Я не вернусь». Но он вернулся. И даже если бы Воронов его не нашёл, он бы пришёл сам. Обязательно бы пришёл. Уйти от Николая он может только одним способом. «Говорят, что умирать не больно. Это как засыпать», — прозвучал в голове чей-то голос. И Серёжа послушно закрыл глаза.