Таинственная страсть

Страшно терять связь со своей жизнью. Страшно, очнувшись, понять, что всё, что когда-то с тобой было, осталось в прошлом навсегда, что оно не повторится, что к нему нет возврата. Нестеров был жив, но при этом не ощущал в себе ни грамма жизни. Он, словно овощ, лежал на больничной койке и тупо смотрел в потолок мутными глазами, изредка медленно моргая. Время от времени в его туманном сознании возникали воспоминания о Новороссийске, о картавом говоре гальки, о свежем бризе, целующем лицо, о Вальке и его странном признании в любви там, на перроне. Но всегда неизменно над всеми этими воспоминаниями парил образ Воронова. Этот человек проник в душу, голову, кровь парня, забрался ему под кожу. Нестеров понимал, что всё равно покончит с собой. Не сейчас, так позже. Он не понимал, зачем его спасли и даже немного злился на это, ведь он искал освобождения от своей боли, а теперь был вынужден продолжать консервироваться в ней, вдобавок чувствуя боль в теле, что возникла после двух попыток суицида и тяжёлого медикаментозного лечения. «Меня, наверное, считают душевнобольным». Что ж, это слово действительно характеризовало парня. У него и впрямь сильно болела душа. Всё, что происходило с Нестеровым до того, как он оказался в этом жутком месте, было словно долгим летним днём, а теперь наступила холодная ветреная осень, за которой обязательно придёт зима. И станет ещё холоднее. «Коля может заменить всех, но его не заменит никто», — с тупой душевной болью думал Сергей, глядя в потолок и медленно моргая. Если в первые дни нахождения в больнице Нестеров ещё чувствовал адскую кислотную боль, что прожигала его душу, уничтожая её и всё, что в ней было, то теперь внутри была дыра, края которой ныли. В остальном все острые эмоции исчезли. Студенту казалось, что он прожил очень долгую жизнь, а теперь дошёл до последней черты. Осталось только перешагнуть её. Опять приходила та самая врач. Садилась рядом, пыталась разговорить Серёжу, но тот отвечал с трудом, односложно, казалось, его не слушается язык. Женщина оставляла парня в покое и уходила, а потом ему ставили уколы, его пичкали препаратами, и он спал. Просыпаясь, Нестеров смотрел в потолок или в окно. И лежал он там сутками, делая перерывы только на сон. Всё тело было словно набито песком, болело и ныло, а горло будто сжимала чья-то грубая рука. Даже больно было глотать. В сумерках за окнами струился снег. Нестеров не знал, какой день недели, какое число и сколько времени. Он не чувствовал дыхания жизни. Он словно находился в вакууме, где нет никаких физических мер и понятий. Сергею казалось, что даже сердце бьётся чересчур глухо, будто оно было забаррикадировано в грудной клетке чем-то ещё. Нестеров вдруг представил себя лежащим в гробу. Он был облачён в красивый костюм, лицо белое, под закрытыми глазами синяки. Рядом с гробом стоит Николай. И в эти секунды он со всей мощью отчаяния понимает, что совершил ошибку, бросив Серёжу. И он хочет всё вернуть, но уже поздно. Или ему будет всё равно? Сергей вспомнил тот решительный тон, тот строгий взгляд, с которыми Воронов ставил точку в их отношениях. Заболело ещё сильнее. Нестеров зажмурился и тихо заскулил, кладя ладонь на грудь и поглаживая то место, за которым бился истерзанный орган. Стараясь хоть немного уменьшить боль, он не услышал, как отворилась дверь, и кто-то вошёл в палату. — Серёжа… Этот голос, казалось, звучал из недр души. Парень вздрогнул и распахнул глаза. Рядом с его койкой, в накинутом на плечи халате, стоял Воронов. Нестеров оцепенел, но уже через несколько секунд резко сел. Ему казалось, что сердце разорвётся на куски. — Коля? Коля, это ты? — прошептал Сергей, хватая мужчину за руку. Он боялся, что это галлюцинация, мираж. — Я, — Николай опустился на корточки и заглянул в глаза пасынка. — Бедный мой… Нестеров подумал, что если это сон, и ему суждено проснуться, то при пробуждении он просто умрёт от ужаса и горя. И не понадобится кончать с собой. Он задрожал так сильно, что зубы громко застучали. Судорожно сжимая руку мужчины уже двумя ледяными ладонями, он полупьяно смотрел в его лицо и сглатывал каждую секунду, не в силах подобрать слов, не веря, что всё это взаправду. — Ну зачем ты… Зачем? — прошептал полковник, его глаза блестели так, словно он был готов расплакаться. — Ты не уйдёшь? Ты больше не уйдёшь? — с трудом спросил Сергей и не узнал свой искажённый голос. — Не уйду, — качнув головой, тихо ответил Воронов и грустно улыбнулся. Нестеров отпустил руку отчима, схватился за пиджак на его груди, отчаянно сглатывая и дрожа, а затем коснулся ледяными пальцами его лица. — Я не буду без тебя жить… Не буду… Всё будет, как раньше? Мы будем жить, как тогда? — судорожно зашептал студент, трогая лицо мужчины, убеждаясь, что это не сон. — Да, родной. Как раньше. Услышав это, Сергей не выдержал, и громко разрыдался. Крепко обняв полковника, он навалился на него, из-за чего Воронов упал на пол, мягко обнимая пасынка. Тот прижимался к нему с такой отчаянной силой, так трясся, что у Николая страшно разболелось сердце. Он и без того чувствовал себя ужасно виноватым. Сначала он полагал, что его Серёженька «переболеет», пусть это и будет больно, а оказалось, что своим уходом Воронов нанёс парню жестокую травму. И теперь он хотел окутать его своей заботой, своим теплом, чтобы Нестеров забыл те ужасы, которые пережил в стенах этой больницы. Когда Николаю позвонили и сообщили, что Серёжа снова пытался покончить с собой, повесившись в туалете, мужчина выронил трубку и несколько минут стоял, тупо глядя в стену. В темноте коридора нервно постанывали тревожные телефонные гудки. Мир перевернулся с ног на голову, но главные слова эхом звучали в голове: «Он жив, сейчас его состояние стабильно». Воронов лежал на полу и обнимал парня, гладил его по спине. Тот чувствовал, как слёзы текут по щекам, он не мог их остановить и даже не пытался. Даже если бы Нестерова не перевели из старой палаты в одиночную, он бы всё равно вёл себя точно так же, наплевав, что его сосед увидит то, что не должен видеть никто… — Не плачь, Серёженька. Всё будет хорошо. Я говорил с врачом, тебя отпустят домой через пять дней. — Правда? — сквозь слёзы спросил Сергей дрожащим голосом, плотнее прижимаясь к отчиму, утыкаясь в его грудь горящим лицом. — Да, осталось подождать совсем немного. — Нет, я не смогу… Я не смогу… — Серёжа, словно вдруг что-то осознав, резко сел. У него моментально разболелась голова. — Больше не смогу быть вдали от тебя. Прошу, забери меня домой. — Серёж, это невозможно, нужно долечиться, — Николай тоже сел. Вздрогнув, он увидел странгуляционную полосу на шее студента. Сердце сжалось от одной только мысли, что его милый был в настоящем аду, раз решился на такой шаг. Он совсем не боялся смерти, он жаждал её. — Нет, нет! — Сергей отчаянно замотал головой. — Я больше не смогу тут находиться, ждать тебя, гадать, придёшь ли ты! — Конечно же, я приду… — Нет! Забери меня. Умоляю! — студент в отчаянии сжал ослабленными руками плечи отчима. Тот судорожно выдохнул и с трудом сглотнул. Серёжа похудел, был болезненно бледен, на его лице проступила голубая сеточка капилляров. Воронов понимал, что не сможет ему отказать. Он помог Нестерову встать и уложил его в кровать, после чего сказал, что пойдёт побеседовать с врачом, а потом вернётся. И ушёл. Сергею страшно захотелось вскочить с койки и побежать за мужчиной. Вдруг тот передумает забирать его и уйдёт, вернувшись к своему ужасному решению о расставании?..

***

Впервые за долгое время, открыв глаза после ночного сна, Нестеров увидел не голую больничную стену, а знакомый рисунок на обоях, почувствовал не запах медикаментов, а еды. Это было приятно, но в следующую же секунду парень резко посмотрел налево, туда, где накануне заснул Воронов, а Серёжа положил голову на его грудь, обнял рукой поперёк живота и, сопя, старался перестать дрожать, старался убедить себя, что теперь всё хорошо, они снова вместе, и Николай никуда не уйдёт. Всю ночь он обнимал отчима, а теперь, проснувшись, не ощутил тепла его тела. Запаниковал. Постель была смята, но Коли рядом не было. Студента охватила паника. Он испугался, что мужчина ушёл-таки, передумав. Резко встав, он проковылял в коридор. От слабости его резко затошнило и закружилась голова. Серёжа добрался до кухни и, судорожно вцепившись в дверной косяк, увидел мужчину. От сердца отлегло. — Ты чего подскочил? — хрипловато спросил Воронов, тут же откладывая деревянную лопаточку, которой переворачивал сырники, и подходя к пасынку. — Я потерял тебя, — не менее хрипло ответил Нестеров, покачиваясь. — Я решил приготовить тебе завтрак. В больнице ты точно отвык от хорошей еды, да и аппетита не было, да? Идём, нужно полежать, — мужчина обнял парня за плечи одной рукой. Тот мотнул головой. — Не уходи. Останься со мной в кровати. — Но ты должен поесть. — Не хочу. Тошнит. — Хотя бы попить чаю. — Потом… — тихо произнёс Нестеров, хотя в горле было так сухо, что он не отказался бы от питья. И вдруг тошнота стала просто невыносимой. Шатаясь, он бросился к двери ванной и упал на колени перед унитазом, едва успев. Его обильно вырвало. Николай, нахмурившись, прошёл к плите, выключил конфорку и налил в стакан кипячёной воды. Зайдя в ванную, он сел на корточки рядом с Серёжей и, поглаживая его по спине, начал поить водой, как маленького. Тот, вдоволь напившись, припал виском к плечу отчима, рвано дыша. — Это всё действие препаратов. С завтрашнего дня будем понижать дозу, как сказал врач. — Странно… — прошептал Нестеров и посмотрел на ванну, вспоминая, как резал в ней вены. Это могло бы быть местом его смерти, а теперь он здесь. Живой. — Что? — Да так… Пустяки. А как тебе удалось уговорить их отпустить меня? — тело Сергея покрылось болезненными мурашками, его бил озноб. — Потом расскажу, сейчас не думай об этом, — Воронов, сжимая в одной руке пустой стакан, второй помог Серёже подняться. Они вернулись в спальню и Николай покорно лёг рядом с Нестеровым. Обнял его. Тот положил голову ему на грудь. Мужчина чувствовал, как пасынок трясётся, его била мелкая дрожь. Сергей не мог поверить в то, что оказался дома, что Коля рядом, и что он снова может просто любить его. Страх, что тот уйдёт, никуда не делся, и был очень острым, но, всё же, теперь парень снова чувствовал болезненное счастье, он снова чувствовал себя живым человеком, а не бестелесным существом, запертым в вакууме. Нестеров с трудом перевёл взгляд на окно, за которым ничего не было видно, кроме белого света. Должно быть, снова шёл снег. — Какой сейчас месяц? — шёпотом спросил Серёжа. — Ноябрь. Твой день рождения прошёл, тебе уже девятнадцать, — поглаживая парня по волосам, тихо ответил мужчина. — Я приготовил для тебя подарок. — Правда? — слабо улыбнулся Нестеров. — Да, сейчас достану… — Потом. Пожалуйста, потом, — он судорожно сжал ткань рубашки на животе отчима. — Не уходи. — Малыш, — растроганно произнёс Воронов и коснулся губами волос Сергея. — Ты не уйдёшь? — помолчав, тихо спросил парень. — Не уйду. — Никогда? — Никогда. — Обещай. — Обещаю. Какое-то время Нестеров молчал и смотрел в окно. Ему вдруг представилось, как медленно тает снег, хмурое ленинградское небо рассеивается, сквозь пелену снежных облаков пробиваются лучи солнца, становясь всё ярче. Набухают почки на деревьях, распускаются цветы. Жизнь. Начинается жизнь, как начинается весна, оставляя за собой всё одиночество долгой зимы. — Знаешь, что я понял? — Серёжа смотрел в окно, в глазах немного жгло. — Что? — Смерть — это не страшно. Воронов вздрогнул. Ему стало тревожно не только от того, что именно сказал студент, но и каким тоном он это сказал. В девятнадцать лет нужно радоваться жизни и наслаждаться ею, а не размышлять о смерти. — Не говори так, Серёжа, — мягко перебирая пряди Нестерова, тихо сказал Николай. — Почему? — Нужно забыть о всех ужасах, что ты пережил. Забыть о смерти. У тебя вся жизнь впереди. — У нас. — Да, у нас. Воронов хотел сказать, что Серёжа намного моложе его, что у него впереди гораздо больше, но не стал — парень был в таком состоянии, что мог неправильно истолковать его слова, и начать переживать ещё и о смерти отчима. — Переживём зиму, встретим Новый год, а потом будет весна. И мы поедем на море, если захочешь. Или будем ходить каждые выходные в лес, — говорил Николай, гладя пасынка по волосам и наслаждаясь его теплом. — Будем делать всё, что захочешь. И начнём прямо завтра. Хочешь, купим собаку? — Собаку… Хочу, — слабо улыбнулся Нестеров. — Только… — Что? — Всегда боялся заводить животное, потому что когда-то придётся его отпускать… Николай мягко сжал плечи Сергея, заставляя того посмотреть на себя. В последнее время слёзы текли из глаз парня неуправляемо, оттого всегда болели веки и белки. Воронов мягко поцеловал сперва один глаз Нестерова, потом второй, собрал губами дорожку слёз с левой щеки, затем ласково поцеловал любимого в губы. Тот ответил на поцелуй, судорожно и вместе с тем облегчённо выдыхая. — Ты — лучик света. И даже в эти непогожие дни ты освещаешь мою жизнь, — с хрипотцой прошептал Воронов, проводя ладонями по перебинтованным рукам Сергея. Николай смотрел на опухшее от слёз и бледное от страданий лицо Серёжи, и вдруг представил, как это чудо висит в петле, в каком-то холодном туалете психиатрической больницы. Одинокий, никому не нужный, отмучившийся. И его душа — светящийся белый мотылёк — вылетает в приоткрытую форточку и летит вверх, к небу, преодолевая снегопад и ветер, которые замедляют полёт. Лететь сложно, мотылёк маленький и светлый, но он обязательно долетит.