Башня теней

      За окном Малфой-Мэнора бушевала гроза. Даже буря. Самая настоящая. Парковые деревья гнулись под напором сумасшедшего ветра почти к самой земле, в воздухе носился мусор и листва, явно принесенные извне. По стеклам бежали дождевые потоки, скрывая происходящее за мутной пеленой, барабаня по карнизам, собираясь в лужи. В каминной трубе на разные голоса завывал ураганный ветер, отчего становилось неуютно и легко верилось в то, что некогда в мрачном поместье Малфоев был замучен не один десяток неугодных могущественному роду или же просто грязнокровок.       Малфой с тоской смотрел на разбушевавшуюся за окном стихию, которая была зеркальным отражением того, что творилось у него сейчас в душе. Это было полное ощущение безысходности вперемешку с раздирающей нутро болью от осознания собственной беспомощности и ненависти к самому себе.       «Она страдает из-за меня».       Блондин открыл окно и тут же ощутил на своем бледном лице всю мощь бури. Светлая челка мгновенно намокла и прилипла ко лбу, а искусанные в бессильном отчаянии губы почувствовали колючий холод дождя.       Сильный порыв ветра, ворвавшийся в комнату, некогда принадлежавшую Драко, поднял кипу бумаг с письменного стола и, разбросав их по уже мокрому полу, стих так же внезапно, как и начался.       Слизеринец захлопнул окно и, убрав мешающую челку привычным движением руки, направился к хаосу из бумажных листов, который устроил только что сам. Собрав в стопку бумаги, он положил их на стол и хотел уже было выйти из комнаты, когда его взгляд упал на связку писем.       «Наверно, пришли после того, как я окочурился, — мелькнуло в его голове. — Черт, я даже сдохнуть не могу нормально».       С этими мыслями он разорвал шнурок, который связывал письма, и принялся изучать их. Читать не хотелось. Наверняка там были долбанные соболезнования и прочая ересь от недородственников и таких же недодрузей. Видимо, мать устала их читать и просто велела домовикам оставить все в его комнате.       Но одно письмо все-таки смогло привлечь его внимание. Оно было черное. Такие письма не отправляют друзьям и родственникам. Такие письма отправляют лишь тем, к кому испытывают ненависть и мечтают отомстить. Адресовано оно было, как ни странно, ему.       Кто пишет покойнику?       Все еще мокрые пальцы развернули конверт и извлекли небольшую записку на такой же черной бумаге. Подписи не было. Малфой сразу это заметил и принялся читать.       Моя ненависть к тебе — единственное, что позволило мне выжить, что не дало сойти с ума от того горя, которое ты и твоя мерзкая семейка предателей принесли мне. Твоему отцу повезло, и он сдох до того, как я до него добрался. Твоя же участь будет иной. Ты всегда ставил себя выше других, хотя не стоишь ровным счетом ничего. Ты — жалкое ничтожество, возомнившее себя королем, но есть существа, которые не прочь полакомиться твой гнилой душонкой. Ты не должен жить, потому что ты отнял у меня единственного ребенка. За это ты ответишь.       Сердце, как запертая в клетке птица, билось о ребра, когда Драко, перепрыгивая через две ступеньки, спускался вниз.       Он знал, кто прислал ему письмо. Письмо, адресованное покойнику.       Видимо, адресат надеялся, что письмо застанет его дома и произведет впечатление, заставит бояться и ждать смерти. Но этого не случилось, он не знал страха, когда умирал. Это было так же неожиданно, как снег летом.       Малфой застал Джинни в гостиной, рядом с ней сидели Поттер и Нарцисса. По-хорошему, ему надо было пойти к Гермионе и рассказать о письме, а она уже бы передала рыжей и шрамированному уродцу все, что нужно.       По-хорошему, он вообще не должен был отходить от Гермионы. Но он так и не пересилил себя. Так и не зашел к ней в комнату. Стоял, как верный пес, поджав хвост, под дверью, глотая горькие слезы и давясь горящим комком в горле.       А виной тому были ее глаза.       Он хотел видеть в них ненависть, хотел читать в них, что она считает его виновным во всем. Но видел в них лишь пустоту и прощение. От этого было только хуже. Было бы проще, если бы она возненавидела его и отправила бы назад, в чертов Лабиринт, где ему самое место.       Зайдя в гостиную, он, не церемонясь, вырвал из рук Джинни изящную чашку из маминого сервиза и разбил о каменный пол.       — Малфой! — тут же возмутилась девушка и переглянулась с Гарри и Нарциссой, которая уже, кажется, привыкла к присутствию в доме неуравновешенного призрака ее сына.       В ответ на свое возмущение она получила на колени черный листок бумаги и тут же принялась читать. Когда Джинни закончила, Нарцисса тяжело вздохнула, а Гарри тут же спросил:       — И от кого это послание может быть?       — Миссис Малфой, вы можете предположить, кто желал вашему сыну подобной участи? — сжимая лист бумаги в руках, спросила рыжая.       Но Нарциссе не пришлось отвечать, потому что на полу, из осколков фамильного фарфора, уже сложился ответ.       «Крэбб».

***

      Темный силуэт, с характерным для трансгрессии хлопком, появился на заросшей дорожке, ведущей к поместью. Буря все еще не стихла и клонила тонкие стволы высоких деревьев, которые, подобно стражникам этого богом забытого места, защищали его от непрошеных гостей.       Поместье, в которое прибыла, словно разъяренная медведица, Нарцисса Малфой, было достаточно скромным. Небольшой дом больше походил на склеп, нежели на жилище человека. Территория была совершенно неухожена и наводила тоску. Но это не волновало светловолосую женщину. Ее уверенная походка готовой разорвать глотку тигрицы не оставила бы равнодушным никого из зрителей.       Но зрителей не было. Был лишь полузаброшенный дом, принадлежавший некогда одному из чистокровных родов волшебников. Нарцисса прекрасно знала это место, ведь еще молодой девушкой она бывала здесь.       Защитные заклинания, к удивлению миссис Малфой, отсутствовали на всех границах участка. Но ей это было лишь на руку. Она не хотела задерживаться здесь ни одной лишней минуты. Ее волновал лишь один вопрос и она, не церемонясь, собиралась его задать.       — Бомбарда! — выкрикнула Нарцисса, взмахивая палочкой, и дверь в доме просто вышибло, захватив с собой кусок стены.       Не то, чтобы она не могла войти обычным способом, но, когда кто-то поднимает руку на твоего ребенка, стандартные методы не действуют.       Не так ли?       Когда светловолосая фурия ворвалась в дом, на нее из дальнего угла полутемной гостиной уставились два белесых глаза, в которых явно читались признаки сумасшествия.       — На кого ты стал похож? — с отвращением спросила Нарцисса. — Я ожидала встретить убийцу своего сына и покарать его. А встретила немощного безумного старика.       — Ты нашла письмо? — проскрипел Крэбб-старший, точнее, его жалкое подобие.       Жалкое подобие человека, которого некогда боялись. Сейчас это лохматое, немытое существо, с отблеском адского пламени в глазах, больше походило на какое-то обезумевшее животное.       Его собственный дом — его клетка, а некогда былое величие — сумасшествие.       — Нет, — на губах женщины появилась злая улыбка. — Нашел мой сын. Драко.       — Невозможно, — он вышел из тени, являя Нарциссе свой неряшливый облик и скалясь. — Он давно мертв. Даже хуже. Он у них.       Кривая голодная улыбка озарила его изрытое морщинами и горем лицо, а тело стало содрогаться от беззвучного мертвого смеха. Но Нарцисса не боялась, ей уже приходилось иметь дело с сумасшедшими. Ее драгоценная сестрица Белла. О да, та еще помешанная.       — Когда нас любят, Крэбб, мы возвращаемся даже с того света. Хотя и не так, как ты думаешь.       — О чем ты, Нарцисса? — прохрипел Крэбб.       — Это не имеет значения, — она брезгливо его рассматривала. — Признаюсь, я хотела тебя прикончить. Но ты настолько жалок, что я не стану даже пачкать руки. Да, Крэбб, ты жалок. Как и всегда. Мой Драко не виноват в смерти твоего непутевого сына, потому что Винсент вызвал Дьявольское Пламя, не зная, как справиться с ним. Мой Драко не был виноват. Ты убил невиновного.       — Нет, — не слушал Крэбб. — Ты не понимаешь!       — Да, я действительно не понимаю, как ты опустился до такого! — она с презрением на него посмотрела.       — Я был на краю, — вдруг начал Крэбб, облокотившись на стул. Он указал Нарциссе на грязный и проношенный диван, приглашая сесть.       Какое гостеприимство!       Леди Малфой бросила брезгливый взгляд на это подобие места для отдыха и впилась глазами в Крэбба, призывая закончить его рассказ, как можно быстрее. По правде сказать, она совершенно не хотела слушать его, но глубоко внутри Нарцисса знала, что каждый потерянный и сбившейся с пути, — а он был именно таким, — нуждается в признании своих грехов, которые тяготят его, камнем лежа на душе.       — Я был на краю, — повторил сумасшедший. — Идеи Лорда канули в Лету, я потерял сына, единственную мою отраду. Я помню, как вы трусливо сбежали с битвы. Я помню лицо твоего сына. Он должен был умереть вместе с Винсентом! Он недостоин жизни!       Последние выражения он уже не говорил, а кричал, когда волна бесплодной ярости захлестнула его. Казалось, сейчас из его рта пойдет пена и он упадет в припадке падучей на грязный пол.       — И поэтому ты отнял жизнь моего ребенка? Ты не мстил. Ты убил из зависти, — резко сказала Нарцисса. Больше она не хотела здесь находиться, просто не могла. Но, когда она развернулась, чтобы уйти, она услышала снова скрипучий смех.       — Это был не я, — шипел Крэбб. — Я не убивал Драко, я лишь попросил. Ты до сих пор не знаешь где он, да? Это хуже, чем смерть. Намного хуже.       — Если ты собираешься мне поведать про Теней, то не трудись, — оборвала его миссис Малфой. — Ты — жалкий трус, раз даже не смог убить сам! Ничтожество, как и твой сын!       Нарцисса не хотела говорить этих слов, но злость иногда берет вверх. Сказанного не воротишь.       Он зарычал и нацелил на нее палочку дрожащей рукой. Но госпожа Малфой-Мэнора оказалась быстрее, и через секунду обломки палочки Крэбба-старшего лежали у ее ног.       — Неудачник, — вот и все, что она сказала, покидая поместье.        Она и так слишком долго задержалась в этой убогой лачуге. Крэбб не стоил даже одного ее взгляда. Отчаявшийся и убитый горем, он долго не находил себе места после смерти сына. Таким его и нашли Тени.        Их притягивает горе и боль, отчаяние и ненависть. И бесконечное желание отомстить. Они предлагают сделку, контракт, от которого просто нельзя отказаться. Но Тени лживы, они только обещают освобождение от боли, а на деле лишь забирают душу того, кто тебе не мил. В сумасшедшем бреду Крэбба они услышали имя: «Драко Малфой». Большего им не нужно, лишь просьба и имя жертвы, ведь без них они не могут забрать чью-то душу.        Покинув поместье, Нарцисса уже собиралась трансгрессировать домой, как вдруг услышала нечеловеческий, полный страдания крик. Женщина вздрогнула, но не повернулась. Только сделала еще пару шагов и исчезла.       После того, как Нарцисса покинула его дом, Крэбб какое-то время пребывал в прострации. В его воспаленном мозгу медленно укладывались слова хозяйки Малфой-Мэнора, занимая свои ниши, выстраиваясь в логические цепочки. Безумие, вызванное трагической кончиной единственного ребенка, постепенно отступало, и свет понимания все сильнее проникал в душу и сердце убитого горем отца. Он убил невиновного. Эти слова жгли его душу каленым железом, и он закричал, срывая голос, словно стараясь таким способом опровергнуть жестокую истину, открытую ему Нарциссой. Но крик не помог. Слова женщины разъедали его душу, подобно серной кислоте, и от этого не было спасения.       Взгляд случайно скользнул по изъеденным молью гобеленам, и в его голове появилась больная мысль, как прекратить эти страдания. Он захохотал, а затем безумие снова заключило его в свои стальные объятия, но на этот раз уже навсегда. Смеясь, он сорвал гобелен со стены и, вытащив из него прочный шнур, стал сооружать удавку. Закрепил один конец на крепко вбитом крюке, а второй накинул на шею. И, продолжая хохотать, шагнул с табурета.

***

      Тени, дети солнца, будучи далекими родственниками дементоров, так же искали души, так же хотели утолить свой голод. Голод, который пришел тогда, когда заботливое солнце попросило стихии укрыть Теней от своих лучей, оказавшихся губительными для них. И тогда Тени были прокляты за свою жадность и ненасытность. Наказаны солнцем, которое решило отдать им самую грязную работу. Они стали рабами людей, чьи души настолько прогнили, что готовы пойти на все, лишь бы отомстить. Даже на заказное убийство.       Обреченные вечно жить в своей башне, среди бесконечно длинного Лабиринта, куда не попадал ни один луч солнца, они умирали от голода, мечтая получить прощение и утолить свою боль. Им удавалось проникать в наш мир с помощью портала на самом верхнем этаже башни. Портал открывался лишь тогда, когда одна человеческая душа просила забрать другую. И Тени услужливо помогали ей в этом деле, навсегда утаскивая душу в Лабиринт, где терзали ее до бесконечности.       Вот только хитрые Тени, каждый раз, при заключении сделки, забывали упомянуть, что тот, кто посмел посягнуть на чужую жизнь, подписал себе приговор. Ведь его душа так же в конечном итоге попадала в Лабиринт, из которого, как нам известно, выхода нет.       Когда обезумевший от горя Крэбб покончил с собой, открылся портал и Тени отправились получить то, что по праву принадлежит им. Душа Крэбба была как раз тем, что им было нужно. Изуродованная болью, одиночеством и самоуничтожением, для Теней она была слаще меда.       За душой Крэбба стояла еще одна душа, принадлежащая Теням лишь частично, которую они вот уже почти год не могли оторвать от мира людей. И виной тому был чертов якорь — мерзкая девчонка и их связь. И тогда Тени схитрили: уволакивая душу безумного старика, они решили захватить с собой еще одну душу. Душу той, что так мешала им.       И как удобно, что именно в тот день солнце было спрятано за облаками и на дворе бушевал ураган. Они вновь нарушили наказ, забрали ту душу, которая не принадлежала им. Но за это они жестоко поплатились, забыв, что незаконно украденная душа несет в себе свет.       Свет, ставший их погибелью.

***

      Малфой открыл глаза и мгновенно все понял. Под ребрами заныла старая рана, которая открывалась каждый гребаный раз, когда он понимал свое бессилие. Он снова в Лабиринте, снова во тьме, которая, кажется, пробралась в каждый уголок его измученной души. Он не чувствовал больше связи с Гермионой. Вообще. Как будто ее и не было.       Как будто она умерла.       Поднимаясь на ноги с грязных, холодных плит Лабиринта, он выругался и уже был готов разбить кулак о каменную стену, когда кто-то поймал его руку и, опустив ее вниз, переплел свои пальцы с его.       Волна тепла прошла от самых кончиков пальцев по позвоночнику и спасительным светом отозвалась в подсознании, изгоняя мрак и отчаяние. Это была она.       Только его Гермиона умела приносить с собой свет и разом изгонять всех его демонов. Только она была его спасением и одновременно погибелью, потому что он был готов сдаться ей в ту же секунду, когда увидел теплый свет ее карих радужек.       — Прости… прости меня… — дрожащим голосом начал Малфой. Он совершенно не знал, что еще сказать. Из-за него она страдала, осталась инвалидом, а в итоге умерла.       — Тебе не за что извиняться, — она спокойно улыбнулась и только крепче сжала пальцы, показывая, что она здесь, с ним, и никогда не уйдет, но потом понимание волной накрыло и ее. — Драко, если я здесь… Значит… значит, я…       — Умерла, да, — резко ответил Драко и вжался лбом в каменную стену Лабиринта. Хотелось проломить себе череп.       — Но как?       — У тебя начались схватки, а во время родов… В общем, ты… Тени как-то забрали тебя, когда ты была на грани, — сквозь зубы проговорил Малфой.       Он был рядом в тот момент, видел, как она умирает, видел как жизнь покидает ее, но был опять совершенно бессилен. Это уже стало его личной трагедией. А потом пришла Тень. Одного движения ей хватило, чтобы перехватить душу Гермионы и забрать с собой.       Это был конец.       Малфой почувствовал, что его больше ничто и никто не держит в мире живых, что его якоря больше нет. Он видел, как опускает руки врач, как не сдерживает слезы Тинки и как Джинни прижимается к мертвенно-бледному Поттеру с мокрыми глазами. Комната поплыла, исчезло лицо врача, лица домовиков, что помогали принимать роды. На тело своей любимой он не смотрел.       Последней, кого он увидел, была его мать. Она так и осталась стоять в дорожном плаще, в котором буквально несколько минут назад вернулась от Крэбба.       Малфой навсегда запомнил ее лицо. И это будет, пожалуй, одно из самых сильных воспоминаний, которое он унесет с собой. Свет ее голубых, как сапфиры, глаз, когда она увидела своего дорогого Драко, потерянного и убитого горем, а рядом — Гермиону, незримой поддержкой стоящей за его плечом, окутал душу юноши теплом и безысходной тоской. А на ее лице сияла печальная, но, в то же самое время, добрая и нежная улыбка — она знала, что теперь ее сын в надежных руках. Две блестящие дорожки сверкали на ее бледных щеках, ресницы дрожали, как и губы, но Нарцисса понимала, что это правильно. Что Драко пора уйти. Ей было нелегко, но она отпустила сына.       — Я позабочусь о Скорпиусе, — едва слышно шепнула она. — Обещаю, что он вырастет, зная, кто его мать.       Удивленные взгляды присутствующих скрестились на ней, но она не обратила на это внимания, подняв ладонь в прощальном жесте. А через мгновение их затянуло в Лабиринт.       — А как же ребенок? — своим вопросом Гермиона прервала воспоминания Малфоя.       — С ним все в порядке. Это мальчик, — ответил ей Драко, продолжая вжиматься лбом в мокрый камень.       Гермиона ничего не ответила, она знала, что об их малыше позаботятся. Жаль, не они, но он в надежных руках и она не сомневалась в том ни на йоту. Она лишь прижалась со спины к Малфою, продолжая крепко держать его руку. И в этом жесте было столько любви, тепла и света, что, когда блондин повернулся к ней лицом, чтобы прижать ее к груди, он не поверил своим глазам. Никто бы не поверил.       Над Лабиринтом сиял рассвет.       Солнечный диск медленно поднимался все выше и выше, постепенно озаряя своими лучами вековечный мрак этого жуткого места. Наступал новый день.       Теперь Малфой, как и Гермиона когда-то в своем сне, видел Башню. Но солнечный свет поразил его намного больше. Здесь, где умирал любой лучик света, не успевая появиться, рождалось солнце.       — Я думаю, это наш последний рассвет, — тихо сказала Гермиона.       — Возможно. Тогда нужно встретить его, как полагается, — ответил ей Драко, и крепче взяв девушку за руку, повел ее к пристанищу Теней.       Миновав не один поворот и коридор, Драко с Гермионой оказались у подножия высокой башни, что служила домом для тех, кто был настоящим виновником всех их страданий и злоключений. Не медля ни секунды, они вошли внутрь. Им уже нечего было бояться. Они были вместе, никто и ничто уже не смогло бы разлучить их.       Поднимаясь по винтовым лестницам с истертыми тысячелетиями ступенями, они видели, как прячутся по углам Тени, как пытаются найти укромный уголок, куда не сможет пробраться неожиданно появившееся солнце. Они боялись, им было страшно умирать.       — Кажется, пришли, — заметила Гермиона, когда они с Малфоем, держась за руки, вышли на открытую площадку на вершине башни. Под ногами расстилался Лабиринт. Он был ужасен в своем величии и бесконечности, пока еще окутанный клубящейся дымкой.       Лучи поднимающего солнца уже озарили некоторые части бывшей темницы души слизеринского принца, и в тех местах куда они попали, Лабиринт преобразился. Он уже не был таким зловещим и страшным существом, как прежде. По его стенам зазмеились побеги вьющихся растений, распускались цветы, меняясь на их глазах.       Под солнечными лучами оживал не только Лабиринт. Души, что были обречены на вечные скитания, озаренные солнцем, поднимались к небесам и исчезали в золотом мареве. Они были свободны.       — Все закончилось, — тихо сказала Гермиона, прижимаясь к Драко и глядя вокруг огромными глазами. — Неужели все на самом деле закончилось?       — Закончилось, кудряшка, — он ласково улыбнулся ей. — Благодаря тебе и твоему желанию помогать тем, кто не всегда этого достоин.       — Я же просила не называть меня кудряшкой! — возмутилась девушка.       — Гермиона, — кажется, он впервые назвал ее по имени. — Неважно, кто первым тебя так назвал. Важно то, что больше никто, кроме меня не будет произносить это слово, обращаясь к тебе. Знаешь, я — болван. Тупица. Заносчивый и надменный, но в одном я уверен — я люблю тебя. Я никогда не изменюсь, но я всегда буду тебя любить.       — Драко, — выдохнула она. В карих глазах заблестели слезы счастья. Он улыбнулся и нежно коснулся губами ее век, осушая непролившиеся соленые капли.       Когда солнце поднялось достаточно высоко, почти весь Лабиринт преобразился из мертвого царства в живое существо, которое дышало, словно большой зверь.       Внезапно на них налетел порыв ветра, разметав волосы девушки и взлохматив платиновые пряди юноши. А потом пару окутало золотистое сияние, поднимая в небеса и унося из Лабиринта. Проклятое место, с которого пропали чары, больше не держало их, отпуская туда, где они и должны быть.       Сами того не осознавая, они стали тем спасительным солнцем, что развеяло древнее волшебство.

***

      Молодые люди лежали в тишине, прислушиваясь к глухой пустоте, окружающей их. Они были совершенно одни и, ощущая лишь друг друга, все еще продолжая держаться за руки, словно боясь, что, разомкнув пальцы, снова потеряют друг друга.       Прошло довольно много времени — а, может быть, никакого времени не проходило, но они так же продолжали лежать, не отпуская друг друга, не вполне понимая, существуют ли они вообще. Но, раз они мыслят, то, значит, и существуют. Драко и Гермиона находились в каком-то белом мареве, похожем на то, как если бы солнце светило через плотное стекло. Белая дымка скрывала пространство, в котором они оказались.       Драко приподнялся на локтях, потянув за собой Гермиону. Они сели вместе и обменялись взглядами, полными непонимания. Оба помнили солнце, рушащее башню, погибающих Теней и Лабиринт, залитый светом. Оба не имели ни малейшего понятия, где находились. Или думали так.       Поднявшись на ноги и продолжая держаться друг друга, влюбленные стали оглядываться вокруг. Место было похоже на большую белую комнату, совершенно пустую. Они замерли, прислушиваясь, пытаясь ощутить всем естеством это место. Раздался тихий шорох, похожий на шуршание мантии. За ним послышались неторопливые спокойные шаги, и из тумана вышел Альбус Дамблдор.       — Мне так жаль, — добродушно и, в тоже время, грустно сказал старик.       — Профессор? — удивилась Гермиона.       — Вы очень наблюдательны, мисс Грейнджер, — Дамблдор улыбнулся своей сияющей улыбкой. Он был именно таким, каким они помнили его еще с первого курса. Длинные серебряные волосы и борода, проницательные голубые глаза, скрытые за очками-половинками. — Здравствуй, Драко.       — Здравствуйте, профессор, — резиновым языком произнес Малфой. — Простите меня, вы тогда были правы…       — Не беспокойся об этом, мой мальчик, — успокоил его Дамблдор. — В том, что случилось на Астрономической башне, нет твоей вины.       — Я не понимаю, — вмешалась Гермиона, которую больше беспокоило настоящее, чем давно минувшее будущее. — Мы умерли, попав в Лабиринт?       — Да, — подтвердил Дамблдор.       — Что произошло? — теперь уже вопросы начал задавать Драко.       — Но ведь вы уже и так все поняли, — лукаво заметил Дамблдор.       Профессор лучился счастьем, которое было похоже на солнечный свет. Он выглядел, как самый счастливый человек на планете.       — Башни больше нет, Лабиринта тоже, — сказала Гермиона. — Солнце уничтожило Теней. Верно?       — Да, — Дамблдор утвердительно кивнул. — Продолжайте!       — Мы видели, как освобожденные души поднимались в небо, к солнцу, — добавил Драко.       — Наши с Драко души тоже унеслись ввысь? — спросила Гермиона.       — Именно! Вот видите, вы все знаете сами, — продолжал улыбаться профессор.       — Я все равно не понимаю, — задумался Малфой. — Откуда в Лабиринте появилось солнце? Судя по тому, что мы узнали, солнцу был закрыт вход туда.       Дамблдор сиял, но молчал, наблюдая за Гермионой, лицо которой озарилось пониманием и догадкой.       — Это все мы! — восторженно воскликнула девушка и прижалась к Малфою, который тут же обнял ее.       — Конечно, вы! — подхватил старик и стал объяснять Драко. — Вы и ваша любовь, мои дорогие! Ваша любовь оказалась лучиком солнца в их темном царстве. Когда Гермиона умерла во время родов, ее душа все еще была привязана к душе Драко. Тени воспользовалась этим и утянули вас вместе, когда забирали душу Крэбба. Но они и не думали, что вы станете их погибелью!       — Просто любовь? — уточнил Драко, поглаживая пушистые волосы Гермионы, щекотавшие ему шею.       — Просто любовь, — развел руками Дамблдор. — Но она сильнее, чем ты думаешь. Любовь сильнее всего. Даже сильнее смерти, ведь мы живы до тех пор, пока о нас хранится память, ведь так? Неужели вы до сих пор ничего не поняли?       — Не поняли что, профессор? — удивилась Гермиона, ведь, как ей показалось, вопрос, который ее беспокоил, они только что решили.       — Ваша связь. Вы не задавались вопросом, почему именно Гермиона стала твоим якорем, Драко?       Малфой и Грейнджер снова были введены в заблуждение. Конечно, еще на первых стадиях, когда они пытались понять, что же случилось и почему гриффиндорка видит его, они задумывались об этом. Но сейчас это не имело значения и они давным давно забыли об этом.       — Наша связь — это любовь? — на всякий случай переспросил Драко, хотя прекрасно знал ответ.       — Разумеется, — глаза профессора светились добротой и лаской.       — Когда Драко умер, мы даже не общались, а о любви и не шло речи, — заметила сбитая с толку Гермиона. — Тогда мы еще не любили друг друга.       — Любили, — ответил Дамблдор. — Просто не знали об этом.       — Нет, профессор, — запротестовал Драко. — Тогда я точно не любил Гермиону, я уверен.       В подтверждение его слов Грейнджер закивала головой. Ведь она сама не испытывала никакой к любви к Малфою. Может, лишь сочувствие?       — Ваша любовь — уникальное явление. Единственное в своем роде, как я полагаю. Она появилась еще задолго до того, как вы сами полюбили друг друга. И знаете, почему? Виной тому судьба. Вы были предназначены друг другу, а значит, рано или поздно полюбили бы. Не погибни в тот день Драко, быть может, через месяц или через тридцать лет вы бы нашли друг друга. Но вмешались Тени, они похитили его душу, отняли ее у Гермионы, хотя она принадлежит ей, точно так же как и ее душа принадлежит тебе.       Дав им несколько мгновений, чтобы осмыслить сказанное и обменяться влюбленными взглядами, Дамблдор продолжил:       — Вы разве не спрашивали себя, почему смерть Драко так ранила вас? — обратился Дамблдор к Гермионе. — Вы ведь еще в тот день, когда видели как он умирает и встретились с его глазами, почувствовали что-то. Ведь так?       — Да, — подтвердила Гермиона, воскрешая чувства того дня.       — В тот момент случилось чудо. Каждая эмоция, чувство и событие имеет свой вес. Ваша любовь, которая только должна была случиться, уже имела свой вес. Но Драко умер, убитый Тенью. И что же с весом вашей любви? Он ведь не мог просто так взять и испариться?       — Он стал нашей связью, — в один голос закончили Драко с Гермионой мысль профессора.       — Все верно, — одарил их своей добродушной улыбкой Дамблдор. — Вселенная в редких случаях ленива и не заканчивает свои дела.       — Значит, когда я смотрела как умирает Драко, я уже любила его? — изумилась Гермиона. Понять эту запутанную историю было сложно даже ей.       — Вы всегда любили его, а он вас. Просто эта любовь жила глубоко в каждом из вас и она должна была проснуться.       — Ну, конечно! Она проснулась именно тогда, когда была нужна, — понял Малфой.       — Это удивительно, — сказала Гермиона. — А наш ребенок? С ним все будет хорошо?       — Я думаю, да. Он рожден любящими людьми, что может быть прекраснее? — ответил старик и широко улыбнулся. Воцарилась тишина — им нужно было все обдумать и принять.       Они не помнили и не знали, сколько молчали, каждый думая о том, насколько глубоким оказалось их даже еще не родившееся чувство, чтобы создать такую прочную и нерушимую связь. Их любовь оказалась той каплей света, которая была так необходима им самим.       — А что дальше? — опомнилась Гермиона. — И где мы?       — Не знаю, — искренне пожал плечами Дамблдор, озираясь вокруг. — На что это похоже?       — Похоже, — медленно произнес Драко, — на вокзал Кингс-Кросс. Только намного чище и пустой. И поездов вроде тоже нет.       — Вокзал Кингс-Кросс! — Дамблдор расхохотался. — Бог ты мой, неужели?       — А вы как думаете, где мы? — спросила Гермиона.       — Понятия не имею, мои дорогие. Это, как говорится, вопрос к вам.       — Но мы не вернемся, — немного печально заметил Драко. — Мы умерли.       — Да, это так, — ответил профессор и поправил свои очки-половинки. — Но зачем возвращаться, если можно идти вперед?       — Вперед? — удивились Малфой и Грейнджер.       — Конечно, — улыбнулся Дамблдор. — Мы ведь на вокзале Кингс-Кросс, говорите? Я думаю, вы можете сесть на поезд.       — И куда он нас повезет?       — Вперед, — просто ответил Дамблдор.       Снова повисло молчание. Затем Драко кивнул, понимая, что большего Дамблдор им не сможет сказать. Он и так поведал уже слишком много очевидных вещей. Малфой крепче сжал руку Гермионы, которая, в свою очередь, тоже приняла все свои мысли. И когда они были совершенно готовы идти дальше, как сказал Дамблдор, вперед, то услышали знакомый гудок. Повернувшись, молодая пара увидела белоснежный Хогвартс-Экспресс.       — Кажется, вам пора. Удачи! — сказал профессор и развернувшись, зашелестел подолом своей мантии.       — Подождите! — окликнул его Драко. — Скажите нам напоследок — это все правда? Или это все происходит у нас в головах?       Дамблдор повернулся и улыбнулся им сияющей улыбкой, и голос его прозвучал в ушах громко и отчетливо, хотя светлый туман уже окутывал фигуру старика, размывая очертания.       — Конечно, это происходит у вас в головах, Драко, но кто сказал тебе, что поэтому оно не должно быть правдой?       Сказав это, он исчез, словно его здесь никогда и не было. Словно и их здесь никогда не было. И не было вокзала и поезда. И вообще, где это — здесь?       — Ну что? Вместе? — улыбнулся Драко Гермионе.       — Конечно. Навсегда, — она улыбнулась ему в ответ.       Они сели в Хогвартс-Экспресс, который издал пронзительный гудок, выпустил еще больше клубов белого тумана, и они отправились в путь. В вечность.