Глубина.

Ваня просыпаться не хотел. Вопреки всей ебаназии, сон его был на удивление мирным. Странноватым, правда. Полным людей, которых он знать не знал. Зато они его отлично знали, а сам Ваня там, во сне, питал к ним чрезмерно тёплые чувства. Вроде дружеских. Лёжа в кровати и рассматривая белеющий в темноте комнаты потолок, он все пытался вспомнить, ощущал ли такие эмоции в реальности и правильно ли вообще их назвал. Были у него когда-нибудь друзья? Ваня никак не мог найти этого в своей памяти и разозлился. Не было у него никаких друзей и быть не могло, только скучные торгаши, с которыми он постоянно коммуницировал на Рынке. Эдакая человеческая декорация и способ создать себе иллюзию общения. Да и не нужен ему никто, отъебались бы все и дали делать, что хочется. Тут же появившийся в сознании вопрос, а чего, собственно, хочется, Ваня проигнорировал. -Нечего о всякой херне думать, - громко и чётко сказал он. Нечего. *** Последующие несколько дней (Ваня говорил про себя «дней», чтобы хоть как-то делить бесконечное время) прошли монотонно и бесполезно. Ровно так же, как и все предыдущие. На Рынке он успешно чинил сломанные прилавки, иногда умудрялся едва заметно перекроить пространство, сдвинув тот или иной предмет в сторону и однажды даже залечил знакомому распоротую гвоздём ладонь. Здесь всё шло по пизде. Руки не слушались, пространство не слушалось, чтобы вернуть в комнату выброшенный пульт, Ваня разве что наизнанку не вывернулся. Потом долго психовал, потому что пульт, конечно, вернулся в конце концов, но кусочками. Сращивая его, Ваня выдохся, расстроился и обозлился. Секатор из машины он всё-таки забрал. Во-первых, надоело до жути бьющиеся в глубине сознания «заберизаберизабери», во-вторых… Во-вторых, он просто очень устал упрямиться. Долго спорил сам с собой, доказывал, что без всяких дурацких правил и маркеров разберётся, что ни за что не пойдёт на поводу у ублюдков, которые его сюда непонятно за что засунули, но, в итоге, сдался и забрал. Ваня мог сколько угодно врать самому себе, но одиночество и абсолютная тишина, которую мог нарушить только он сам, изводили его и грозились вот-вот начать сводить с ума. Правда, стоило пойти на уступки и принести в облюбованный дом чёртов секатор, как дела пошли веселее. Ну… Как веселее. Самое простецкое воздействие на реальность перестала высасывать все силы. По сути, он вернулся к тому, чему научился ещё на Рынке. Голода и усталости, помимо той, которой приходилось платить за свои тренировки, Ваня почти не ощущал. Но, чтобы не потерять кукушку раньше времени, он упорно ложился спать, когда по внутренним ощущениям наступала ночь, а на «утро», проснувшись, так же упорно готовил и ел завтрак. Потом бродил по городку и менял всё, что попадалось под руку и поддавалось ему. Приглядывался к мелочам. По десятому кругу обшаривал самые неприметные уголки. И заёбывался с каждым циклом из сна-еды-блукания всё сильнее и сильнее. -Что не так-то? – бормотал Ваня себе под нос, потому что тишина становилась невыносимой, а телек всё так же только шипел. Он ведь послушался. Что не так? Летнюю, солнечную, тёплую погоду Ваня возненавидел, кажется, на всю оставшуюся жизнь. Порой он ловил себя на мысли, что всё бы отдал, руку позволил бы себе отрубить, только бы надоевший до тошноты пейзаж сменился. Очень хотелось, чтобы пошёл дождь. Очень хотелось засыпать под раскаты грома, а не под зудение нудных, тяжёлых мыслей, а на утро, выйдя из дома, по щиколотку провалиться в лужу. Ваня никогда не раздвигал шторы в спальне. Но они всё равно пропускали свет, и он приладил сверху ещё одни, из гостиной. Получилось даже неплохо, хоть и всё равно слишком светло даже для вечера. Сидя на кровати и рассматривая дело рук своих, Ваня с грустью подумал, что начал привыкать к этому тягучему, рутинному пиздецу. И это был плохой знак. *** Внутри всё глухо вибрировало, страшно хотелось пить, когда Ваня внезапно проснулся. Он сел, плеснул воды в стакан, опрокинул его залпом и вдруг понял, что в комнате чертовски темно, а на улице хлещет дождь. Ваня вскочил и рывком, чудом не сорвав, раздвинул шторы. Потом, с трудом справившись с дрожью в руках, распахнул окно. На улице царила ночь. Самая настоящая, замечательная, кромешная, как пиздец, не иллюзорная ночь, пахнущая прохладой и мокрым асфальтом. Крупные капли разбивались о подоконник, летели мелкими брызгами в лицо. Ваня глазам своим не поверил. Он был в курсе, как функционируют примитивные реальности, вроде этой. Если смена дня и ночи не была предусмотрена изначально и изводила его так долго, то неоткуда ей было взяться теперь. Неоткуда. И руки были на месте. И шторы исчезли, подчинившись его воле, но Ваня поверить не мог, что кто-то вот так запросто исполнил его желание и ничего не взял взамен. Наверняка придётся чем-то заплатить, но думать об этом не было никаких сил. Ваня поспешно оделся и выбежал на улицу. С разбега вляпался в лужу у порога, чуть не заорал от накатившего восторга и прыгнул в неё снова уже нарочно. Черпнул холодной воды кроссовками, залил джинсы и даже край толстовки и расхохотался во весь голос. А потом виски вдруг прошило болью. Ваня сжал их ладонями, зажмурился, перед внутренним взором загорелась пульсирующая красным неоном надпись – «НАРУШИЛНАРУШИЛНАРУШИЛНАРУШИЛ». -Ничего я не нарушал! – выкрикнул Ваня в отчаянии, у него брызнули слёзы из глаз от боли. В ушах звенело, черепная коробка, казалось, вот-вот лопнет. Сознание почти померкло, когда пытка прекратилась. Ваня обнаружил себя сидящим на асфальте. Его потряхивало, навалилась слабость, сидеть так было холодно и мокро, но двинуться или даже моргнуть лишний раз он боялся. Боялся спровоцировать новый приступ. Дождь усиливался. Ваня очень осторожно шевельнулся, медленно, избегая резких движений поднялся. Обхватил себя за плечи и понял, что вымок уже до нитки. Надо было вернуться в дом, пооткрывать везде окна, чтобы пустить в дом новые запахи, свежесть и надежду на лучшее, а самому выпить чаю. Да, согреться и прийти в себя. Ваня не смог отказать себе в удовольствии, снова наступил в лужу и собрался было зайти в дом, как увидел в отдалении, в конце улочки, тёмную фигуру. Судя по всему – человеческую. Ваня замер, пригляделся, сердце заколотилось чаще и к горлу подступила тошнота. Он устал, устал быть один, но совершенно не был уверен, что от личного визита его тюремщиков не станет ещё хуже. Вдруг они решили, что он правда что-то там нарушил. Вдруг именно он каким-то чудом, погоду сумел изменить. Кроме них некому было сюда прийти. А фигура, тем временем, приближалась и Ваня сумел рассмотреть невысокого парня. Бордовая толстовка, светлые джинсы, белые кроссы, сползающий с наголо бритой башки капюшон. Черты лица у него были выразительные, чувственные, что ли, и, судя по идиотской улыбке на губах, он готов был вот-вот броситься Ване на шею. Ваня отступил на шаг и выставил вперёд руки. -Не подходи. Парень растерялся. Радость на его лице сменилась удивлением. Искренним и каким-то обиженным. Он стоял и пялился на Ваню как баран на новые ворота. -Почему? – голос его и впрямь звучал обиженно, но Ване было как-то плевать. -Потому что не хуй. Чего надо? *** Мирон обычно был вежлив с людьми. Он говорил «пожалуйста», и говорил «спасибо», был мил со своими фанами, предупреждал, когда банил и даже к потоку несуразицы в реплаях под своими твитами относился с бесконечным терпением. Мирон правда был вежлив с людьми, и тем, кто его не знал и не видел, как он орал со сцены «да ты заебал, блядь!» даже казался тем ещё интеллигентом. В других условиях, в нормальной, логичной, главное – настоящей реальности Мирон никогда бы не стал так яростно расталкивать людей, продираясь через толпу, чтобы потом сдавить чужую руку, обтянутую красной тканью рубашки, до побелевших костяшек. Увидев несколькими минутами раньше отчаянно-рыжего, тощего парнишку в яркой одежде, Мирон своему счастью не поверил. Он в душе не чаял, как тут всё это работает, что тут за законы и правила, но кое-что уяснить успел: если кажется, что именно это действие, решение, даже промелькнувшая, мимолётная мысль – правильны, то нихрена тебе не кажется. И приметив в толпе это яркое пятно среди блёклых, скучных цветов, что окрашивали Рынок со всеми его обитателями, Мирон сразу понял – оно. Тот самый «слушок», то самое «крупно повезло». Надежда, за которую он цеплялся, нарезая круги по Рынку. Призрачный шанс найти Ваню и выбраться, а не… Палатку себе поставить. Мирон вцепился во всё это, вцепился, пробившись сквозь толпу, в его локоть, и парень болезненно охнул и дёрнулся. -Отпусти, - злобно прошипел он. – Отпусти по-хорошему. -Как только скажешь, где выход. – Мирон сжал пальцы сильнее, хотя казалось, что ещё чуть-чуть и у парня кости треснут – худоба его была какой-то болезненной. – И сразу можешь валить на все четыре стороны. И не пизди, что не знаешь. Ты в курсе, так что говори. Говори или… -Или что? – парень вдруг ухмыльнулся. Скривил неприятно губы, посмотрел презрительно и лицо его вдруг смазалось и потекло. – Ничего я тебе не скажу. И выход ты не найдёшь. Никогда. Будешь бродить тут, пока с ума не сойдёшь, пока не забудешь, кто ты и что ты, и зачем пришёл. Ванечка твой тебя не дождётся, монстр не поможет, а империю свою ты разве что из этих прилавков построишь, император хуев. Отпусти! – последнее парень выкрикнул во весь голос, и красная ткань рубашки под пальцами вдруг стала толще и мягче, рука – плотнее, сам он – выше и шире в плечах, черты лица оформились и прояснились. Оскалившись, он глянул с ненавистью, сверкнул глазами, и вдруг сдавил ледяной ладонью Мироново горло. А Мирон, от неожиданности и испуга, отпустил локоть и с размаху ударил в шею остриём секатора. Он купил его, наткнувшись на прилавок-путешественник в седьмой или восьмой раз. Тот появлялся и появлялся то прямо перед ним, стоило отвести глаза, то в паре шагов, то в нескольких метрах, в конце концов Мирону надоело, у него от этих красных ручек уже в глазах рябило. Он отдал деньги и сунул секатор в карман. И вот теперь ударил, потому что, оказывается, достал его и сжимал в ладони. Брызнула кровь. Парень захрипел и отпустил Мирона. Черты его вновь поплыли, приняли изначальный вид, он прижал ладонь к ране, из которой толчками била кровь, заливала одежду и пальцы. Мирон попятился. Всё его существо затопил ледяной ужас, и не потому, что он только что нанёс другому увечье, а потому что кровь всё не кончалась, и была почему-то чёрной и вязкой даже на вид. Она струилась по красной ткани рубашки, тяжёлые капли падали на землю, скатывались вместе, как шарики ртути, а потом вытягивались, текли – к Мирону. Он смотрел во все глаза, а когда поднял взгляд, то парня уже не было, только чёрное, мерзкое нечто, и это нечто очень Мирона хотело. Вокруг стояла тишина. Абсолютная. Мирон огляделся, ища помощи. Люди вокруг, бросив свои дела, молча стояли и смотрели на него. Не двигались, не говорили, кажется, не дышали даже, как если бы их всех поставили на паузу. Ни прилавков, ни палаток больше не было. Каменные стены, окружающие Рынок, отдалились и наполовину осыпались, пространство растянулось и потускнело, стало едва ли не чёрно-белым, блёклым будто кто-то снизил насыщенность до минимума. Яркими и цветными остались только мерзкая чёрная жижа, да сам Мирон. -Это всё не настоящее, - он, медленно, сжав зубы, втянул воздух через нос. – Так не бывает. И, зажмурившись, швырнул секатором в бесформенную тварь ровно в ту секунду, как она бросилась на него. Ни столкновения, ни боли не было. Когда Мирон открыл глаза, вокруг, в темноте, угадывались очертания деревьев и домов. По левую руку раскинулся парк. По правую горел одинокий фонарь. Лил дождь. Мирон накинул капюшон на голову и пошёл по узкой дорожке между скамеек.