Я сохраню это в тайне

      Холодно. Мороз хищным зверем пробирался под кожу, ледяными когтями тянулся вдоль позвоночника к плечам и шее, оставляя за собой колючие мурашки. Где-то в стороне протяжно выл ветер — он будто пытался о чем-то поведать, предостеречь, но слова безнадежно вязли в его неистовых порывах. Седрик дрожал, свернувшись клубочком и прижимая руки к груди. Он крепко стиснул веки, чувствуя, как вязкая, чернильная тема медленно затягивает в свои недра.       — Седрик…       Чей-то тихий голос раздался совсем близко. Он скользнул по коже, коснулся уха и мгновенно растаял, оставив после себя лишь звон в ушах. Тело мгновенно сковало невидимыми цепями. Седрик хотел закричать, позвать на помощь, разорвать этот кокон паралича, но из горла вылетали только хриплые, рваные звуки, больше похожие на предсмертный стон.       — Седрик! — громкий мужской голос вспорол тишину, и в следующее мгновение на него обрушился беспощадный шквал ледяной воды.       Он резко подскочил на кровати, судорожно вцепившись пальцами в насквозь промокшую ткань футболки, и, тяжело дыша, перевел бешеный взгляд на стоящего рядом Шоргуса — виновника утренних процедур. Седрик только и смог, что открыть рот, не сумев подобрать нужные слова. Мысли носились в голове хаотично, сталкивались и рассыпались, не давая ухватиться ни за одну.       — Ты не просыпался, — невозмутимо констатировал Шоргус, пряча палочку за спину.       — Ты, как всегда… находчив, — Седрик выдавил кривую усмешку, вытирая с лица воду. — А где мое?.. — взгляд упал на пол, где одиноко лежало скомканное одеяло, покинувшее владельца еще глубокой ночью. Ответ на вопрос о причинах арктического холода нашелся сам собой.       — А еще ты мычал во сне и все время хватался за сердце. Я, между прочим, чуть с ума не сошел, решил, что ты уходишь в мир иной прямо у меня на глазах.       Только сейчас Седрик заметил, насколько промозгло в комнате. Сквозняк по-хозяйски гулял по спальне, створки окна с гулким стуком бились о каменную кладку. Парень положил подушку на колени, уткнулся в нее лицом и простонал.       Ну за что ему все это?       Один взмах палочки — и окно, наконец, захлопнулось. Седрик поднялся, зябко поежился и сморщился, когда босые ступни коснулись ледяного пола.        — Сколько времени? — спросил он, уже заранее зная, что ответ ему не понравится.       — Ну… — протянул Шоргус, картинно закатывая глаза и загибая пальцы на правой руке. — До конца Зельеварения осталось… минут десять. Ну, может, девять, если ты решишь лететь по коридорам в пижаме.       С приоткрытых губ Седрика сорвался нервный смешок, граничащий с истерикой. Очередное блистательное начало еще одного отвратительного дня. Северус Снейп не терпел тех, кто опаздывал, и уж тем более тех, кто осмеливался пренебрегать его священным предметом. А Седрик, при всей своей образцовой репутации и успехах, не питал иллюзий: пощады не будет. Особенно — если этот преподаватель Северус Снейп.       Седрика не пугали ни объемные эссе, ни карательные задания, над которыми пришлось бы корпеть несколько бессонных ночей, но неприятное чувство тревоги сжимало грудь, стоило лишь воскресить в памяти события вчерашнего дня. Профессор, вне всяких сомнений, расценит его отсутствие как трусливое бегство. И, в сущности, Седрик действительно не горел желанием лишний раз подставляться под пристальный взгляд, но и превращаться в прогульщика не входило в его планы.       — А ты почему не на занятиях? — спросил Седрик, натягивая рубашку и борясь с непослушными пуговицами. — И только не начинай, будто совершил этот «подвиг» исключительно ради меня, — он оборвал друга на полуслове, заранее зная репертуар его оправданий.       — Снейп пугает меня до колик в печенке, — Шоргус театрально передернул плечами. — Я не хочу оставаться с ним наедине ни при каких обстоятельствах.       — Шоргус, — Седрик посмотрел на друга с предельной серьезностью, застегивая манжеты, — в кабинете, помимо меня, еще человек двадцать. Какое «наедине»?       — Ты придаешь мне храбрости. Рядом с тобой я…       Седрик уже не слушал. Шоргус переключился в режим «словесного потока», транслируя какую-то очередную чепуху. Парень обожал сам процесс говорения, и ему, по большому счету, было совершенно неважно, что именно извергать в пространство: будь то полнейшая бессмыслица или пафосные цитаты великих магов прошлого. Шоргус мог болтать до тех пор, пока у слушателя не начинали гореть уши. А самому ему никогда не надоедало.       Спустившись по винтовой лестнице в гостиную Пуффендуя, Седрик поправил ворот мантии и подошел к круглому окну. Погода сегодня была по-настоящему прекрасной. Седрик твердо решил, что не позволит Снейпу испортить себе настроение. Но стоило ему вспомнить профессора, как взгляд невольно зацепился за знакомую фигуру внизу.       На площадке, прямо под окнами, разыгрывалась настоящая драма. Гермиона выглядела так, будто была на грани нервного срыва. Она активно жестикулировала и временами хваталась за голову, словно была в шаге от того, чтобы начать рвать на себе волосы от чужой непроходимой тупости. Напротив нее, словно громом пораженный, застыл Рон Уизли. Вид у него был совершенно потерянный: лоб прорезали глубокие складки, рот был глупо приоткрыт, а в глазах читалась такая беспросветная растерянность, будто Гермиона только что зачитала ему лекцию о высшей арифметике на языке троллей.       Седрик невольно усмехнулся. Он и прежде выделял эту колоритную троицу из общей массы — Поттер, Уизли и Грейнджер всегда были эпицентром событий, — но теперь наблюдать за ними стало куда интереснее. Задержав взгляд на волшебнице чуть дольше, чем того требовали приличия, выдохнул и отошел от окна. Коридоры Хогвартса уже наполнялись гулом, а ему нужно было успеть добежать до кабинета, чтобы не пополнить список своих утренних неудач еще одним опозданием.

***

      Весь день прошел под знаком негласного преследования. Седрик несколько раз сталкивался с Гермионой в коридорах, и каждый раз она награждала его колючим, почти вызывающим взглядом. Парень чувствовал это внимание, даже когда не видел ее напрямую — казалось, карие глаза Грейнджер вели его по замку, словно невидимые конвоиры. Или это паранойя?       И сейчас, в людской суете между уроками, ощущение было тем же. Гермиона стояла у противоположной стены, вполголоса беседуя с Гарри, но ее внимание было приковано отнюдь не к другу. Седрик, поймав ее взгляд, не выдержал и позволил себе легкую, едва заметную улыбку с оттенком иронии. В ответ Грейнджер сухо хмыкнула, вздернула подбородок в своей привычной, гордой манере и демонстративно отвернулась.       Она что, действительно за мной следит?       Если поначалу эта игра в гляделки даже забавляла, то теперь начинала всерьез действовать на нервы. Седрик решил, что пора пересечь это на корню — прямо здесь, прямо сейчас.       Он решительно подошел к Гермионе и уверенно перехватив ее за локоть, попытался увести в сторону от основного потока учеников. Шоргус, наблюдавший за этой сценой издалека, восторженно присвистнул. Гарри же, напротив, мгновенно напрягся; он нахмурился и крепко сжал предплечье Седрика, преграждая путь и пытаясь остановить этот внезапный порыв.       — Все в порядке, Гарри, — успокоила его Гермиона и, подарив другу короткую улыбку, дождалась, пока тот, хоть и с явной неохотой, разжал пальцы.       — Послушай, — начал Седрик, когда они оказались на достаточном расстоянии от любопытных ушей. В голосе прозвучала усталость. — Может, уже хватит так пялиться? Если кто-то заметит, поползут слухи. И поверь, никому из нас они не нужны.       Нижняя губа Гермионы дрогнула. Она шумно выдохнула, скрестила руки на груди и качнула копной волос. Седрику это не понравилось: в ее позе читалась готовность идти в атаку.       — Ты всерьез полагаешь, что мне есть хоть какое-то дело до мнения окружающих? Больше половины Хогвартса и так смотрит на меня свысока лишь потому, что я грязнокровка, — в ее глазах на мгновение вспыхнул странный, ехидный огонек, который Седрик не смог до конца разгадать.       — Тебя это… забавляет? — нахмурился он.       — Ни на секунду. Джин и Майкл — прекрасные родители. И мне отвратительно слышать, как некоторые истинные волшебники поливают их грязью только за то, что они магглы.       — Знаешь, ты…       Договорить Седрик не успел. Мир вокруг внезапно потерял четкие контуры, став пугающе зыбким и неустойчивым. Стены коридора словно ожили и двинулись ему навстречу. В ушах зазвенело, а все происходящее перед глазами поплыло, затягиваясь серой мутной пеленой. Тело в одно мгновение налилось парализующим свинцом.       Он еще утром, едва разлепив веки, почувствовал легкое недомогание — голова гудела, а сидеть на уроках было изощренной пыткой. Седрик до последнего сдерживал подступающую тошноту и сонливость, заставляя себя не ронять голову на парту и не провалиться в беспамятство прямо на глазах у преподавателей. Следовало пойти к мадам Помфри еще на рассвете, но дурацкая надежда, что «само пройдет», взяла верх.       И очень зря.       Измученный организм выбросил белый флаг. Силы покинули стремительно. Колени подогнулись, руки обмякли, веки стали неподъемными. Последнее, что он успел уловить, прежде чем непроглядная темнота окончательно сомкнулась вокруг — испуганный девичий вскрик и встревоженный, срывающийся голос Поттера:       — Гермиона!

***

      Очнулся Седрик в больничном крыле. Простыня под ним была влажной от пота, тело ломило, будто он всю ночь сражался с невидимым противником. Волшебник надрывно простонал и закрыл лицо ладонями, пытаясь отгородиться от реальности, но реальность в лице Шоргуса уже сидела на краю его кровати.       Друг так и лучился непередаваемым, почти садистским энтузиазмом. Смакуя каждую деталь, он поведал Седрику, как тот, теряя сознание, картинно рухнул прямо на Гермиону, буквально придавив ее к полу своим весом. Девушка, по словам Шоргуса, отделалась парой синяков и испугом, а вот Седрик… он отделался социальным самоубийством. Финальным аккордом, добившим остатки его самообладания, стала новость о том, что Чжоу была в первых рядах зрителей этого фатального фиаско.       Седрик зашелся в коротком, почти истеричном хохоте. Он искренне не понимал, за какие грехи жизнь решила так планомерно и изощренно превращать его будни в катастрофу.       — Зато завтра можешь легально прогуливать уроки, — Шоргус приободряюще хлопнул друга по ногам.       — Да я бы лучше десяток экзаменов написал… или добровольно пошел драить котлы к Снейпу… чем так опозориться, — он обессиленно откинулся на подушки. — И ты, между прочим, виноват в моей хвори не меньше Гермионы. Мы с ней вчера промокли до нитки, а сегодня еще ты водой окотил.       — О чем вы, кстати, тогда говорили? — глаза Шоргуса вспыхнули живым, хищным интересом. Он тут же подался вперед, уперев предплечья в колени и превратившись в одно большое воплощение любопытства.       — О трансфигурации, — на автомате выдал Седрик, глядя в высокий сводчатый потолок.       Шоргус недоверчиво выгнул бровь. Седрик был одним из лучших на курсе у Макгонагалл, но мысль о том, что Гермиона — первая ученица школы — утащила его под проливной дождь ради обсуждения нюансов превращения неодушевленных предметов, казалась, мягко говоря, сомнительной, даже откровенно нелепой.       — А я и не подозревал, что вы с ней хорошо общаетесь.       — Не обязательно быть друзьями, чтобы попросить совета, — парировал Седрик.       — Разумеется, — протянул Шоргус, не сводя с друга взгляд. — И, конечно, она решила обратиться именно к тебе. Парню с другого факультета, с которым едва знакома.       Седрик не ответил. Лицо его оставалось непроницаемым, взгляд — сосредоточенным где-то в пустоте. Верить или нет — теперь это забота Шоргуса. Продолжения не последует.       — Знаешь, Гермиона не похожа на ту, кому требуется помощь в учебе, — на всякий случай добавил тот, но Седрик не шелохнулся.       Повисла неловкая пауза. Шоргус наконец сдался, театрально вздохнул и поднялся.       — Поправляйся, герой-любовник. Загляну позже, — и, бросая на друга долгий, обиженный взгляд, направился к выходу. Все его поведение кричало: «Я ждал от тебя большего». Но Седрик только пожал плечами. Сказать ему действительно было нечего.       Когда дверь за Шоргусом закрылась, больничное крыло наполнилось тишиной, и Седрик облегченно выдохнул. Из высокого стрельчатого окна напротив койки лился мягкий, густой, точно липовый мед, золотистый свет. Солнце, устав от дневной гонки по небосводу, медленно опускалось за горизонт, уступая права бледному сиянию своей сестры. Закат окутывал мир величественной палитрой: небо пылало, будто небрежный художник-демиург в спешке опрокинул баночки с краской, и теперь багровые, янтарные, нежно-розовые и глубокие лиловые оттенки растекались по полотну вечера, сплетаясь в один-единственный, неповторимый узор.       Атмосфера спокойствия и умиротворенности уносила его мысли далеко за пределы лазарета, окуная в омут приятных, но вместе с тем грустных воспоминаний. Печаль эта не была рождена болью или горечью утрат — она рождалась из осознания того, что когда-то ему было слишком хорошо. Настолько, что теперь те мгновения казались почти нереальными, выдуманными. И как бы отчаянно ни хотелось повернуть время вспять, Седрик понимал: не выйдет. Хотя бы потому, что в жизни есть искры, которые вспыхивают лишь однажды — они оставляют неизгладимый след в сердце и гаснут, забирая с собой тот уникальный трепет и биение пульса, которые невозможно вызвать искусственно.       Седрик вспомнил первый разговор с Чжоу. Это случилось почти год назад во внутреннем дворике. Они едва не столкнулись на повороте. Он, пытаясь проявить чудеса галантности и увернуться, резко шагнул в сторону, запнулся о собственную ногу и позорно грохнулся на землю. Ее карие глаза встревоженно вглядывались в него сверху вниз. Чжоу тут же опустилась на корточки, и их лица оказались на одном уровне.       В тот миг Седрика будто накрыло штормовой волной — мгновенной, необъяснимой и почти ослепляющей. Он тогда решил, что это и есть то самое пресловутое чувство — любовь с первого взгляда, о которой пишут лишь в сопливых романах. Кончики пальцев покалывало, а губы сами собой расплылись в глупой, беззащитной улыбке.       Чжоу была восхитительной. Милое, округлое личико, пухлые губки, открытый, светлый взгляд, в котором читались доброта, чистота и какая-то безмятежная уверенность в том, что все в этом мире в конечном итоге сложится правильно.       — Ты как? — негромко спросила она.       Седрик молчал, не в силах вымолвить ни слова, застряв где-то в пограничном состоянии между жгучим смущением и абсолютным восторгом.       — Не ушибся?       — Все… все отлично, — наконец выдавил он, кивая и прикусывая губу изнутри.       Она посмотрела на него как-то странно — вдумчиво и лукаво одновременно — и вдруг звонко рассмеялась, изящно прикрывая рот ладонью. Седрик поспешно поднялся и от охватившего его волнения совершенно не знал, куда деть руки: то упирал их в бока, то прятал в карманы брюк, то нервно хлопал по бедрам, лишь бы не стоять истуканом.       — Точно все хорошо? — продолжала улыбаться она, и в уголках ее глаз собрались крохотные лучики.       — Да… Кстати, я — Седрик.       — А я — Чжоу, — глаза весело сощурились. — И как так вышло, что лучший ловец факультета оказался настолько неуклюжим на твердой земле?       — Если скажу, что ты просто сразила меня своей красотой наповал, это будет звучать слишком банально?       — Безнадежно банально.       С этого неловкого падения и началось их знакомство, за год так и не переросшее ни во что большее, кроме крепкой, почти родственной дружбы, которую Седрик не решался разрушить. И все же где-то глубоко внутри его терзало неистовое желание назвать Чжоу своей, прижать к себе, вдохнуть аромат ее волос, накрыть ее губы поцелуем и вложить в него все то, что слишком долго и мучительно копилось в сердце.       Сегодняшний закат был точь-в-точь как тогда. Ослепительной яркий, но в то же время мягкий, нежный, почти трогательный.       — Седрик? — дверь скрипнула.       Ему и не нужно было поднимать головы, чтобы понять, кто переступил порог. Этот голос он узнал бы из тысячи.       — Не ожидал, — Седрик выпрямился на подушках, растирая виски указательным и средним пальцами: голова все еще гудела от слабости.       — Ты как? — вопрос был простым, почти обыденным, но от него почему-то приятно кольнуло в груди, и его недомогание будто отступило на задний план.       — Отлично, — и это была почти правда.       Чжоу вдруг негромко рассмеялась. Она присела на край его койки, заглянула в глаза и, помедлив секунду, нежно убрала с его лба непослушную прядь темный волос.       — Знакомый разговор, правда?       Седрик невольно улыбнулся в ответ и, поддавшись импульсу, едва коснулся кончиками пальцев ее запястья. Кожа была прохладной — верный знак того, что пришла с улицы. Он смотрел на нее, словно зачарованный, пойманный в сладкий плен собственных воспоминаний, где прошлое и настоящее сплетались в одно неразрывное целое. Чжоу отвела взгляд, ресницы дрогнули, на щеках проступил очаровательный румянец.       В безмолвном лазарете, где по счастливой случайности не оказалось ни мадам Помфри, ни других пациентов, время будто остановилось. Воздух был пропитан горьковатым запахом лечебных зелий и чем-то неуловимо теплым, уютным — словно сами стены древнего замка благословляли их на то, что должно было случиться. Седрик, наконец, решился. Он сделал шаг над бездной — тот самый, который откладывал месяцами, балансируя между страхом потери и невыносимой жаждой обладания.       Он коснулся свободной ладонью ее щеки, ощущая нежность кожи, и медленно, затаив дыхание, склонился ниже. Чжоу смотрела на него широко открытыми, взволнованными глазами, а затем, когда его дыхание коснулось ее лица, прикрыла веки, отдаваясь моменту.       Седрик коснулся ее губ — почти невесомо, дразнящим намеком на поцелуй. В ответ он услышал короткий, тихий, почти разочарованный вздох. Парень усмехнулся, чувствуя, как внутри разгорается настоящий пожар. Его пальцы скользнули вдоль линии ее шеи, пробежали вверх к затылку и решительно зарылись в густые, шелковистые черные волосы. Он притянул Чжоу ближе и впился в ее губы, не сдерживаясь, почти застонав от нахлынувшего удовольствия.       Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Из робкого и неуверенного он в секунду превратился в жадный, наполненный той первобытной силой и чувством, от которых сладко кружилась голова. Седрику до безумия нравился вкус ее губ, нравились ответные прикосновения нежного языка и то, как девушка судорожно сжимала ткань его рубашки на груди, словно боясь, что этот мираж рассыплется, стоит ей ослабить хватку.       Но Седрик и не собирался останавливаться. Весь мир с его профессорами, тайнами Снейпа и глупыми шутками Шоргуса перестал существовать — остались только они двое в золотистом свете угасающего дня.