Будничное колдовство

Даже у Хаула — у этого жизнерадостного кудесника Ингарии — бывали периоды, когда всё валилось из рук и вместе с тем совершенно не хотелось ничего делать. В такие дни, предаваясь несколько ленивой рефлексии, он мог часами валяться в ароматном ворохе одеял и подушек, окружённый звенящими, шуршащими и шепчущимися оберегами-амулетами и похожий больше всего на сороку в разворошённом блестящем гнезде. С тех пор, как в привычные горьковатые дни примешался новый, ромашковый привкус по имени Софи, вокруг поменялось многое. И дело было даже не в ослепительной чистоте и назойливом запахе мыла везде и всюду, не в бесконечных беззлобных перепалках, нет… Что-то со звоном опрокинулось в его голове, сопровождаемое оглушительным пульсированием там, где должно было быть сердце. Кальцифер, ясное дело, почувствовал это тоже: встрепенулся и посмотрел так пристально, недоверчиво, но предпочёл промолчать. Это была влюблённость — совершенно ошеломительная и внезапная, как раскат грома, а ещё это был страх. Страх, когтями дерущий всё изнутри, оставляющий в голове только чёрный смрадный пепел и звенящую, давящую пустоту. Хаулу едва ли не впервые за многое время стало стыдно и страшно — неожиданно ясно и болезненно он ощутил себя чудовищем. Война разворотила его, сохранив после себя только кучку гниющих перьев и ненависть, ядом кипящую на губах. А Софи… Софи была такой маленькой и чистой, как очаровательная ромашка на залитом солнцем лугу. Вокруг бушевал взрослый, омерзительный до тошноты мир со своей злобой и враждой, а она всё ещё до краёв была полна надеждой и всепрощением. Словно бы мягкий, ровный свет разливался вокруг неё, капал золотисто с кончиков пальцев и пыльцой оседал в глазах, от чего она казалась ему ещё более прекрасной и невозможной. Он боялся, страшно боялся одним только мимолётным прикосновением, нёсшим в себе потаённую нежность, раскромсать этот золотистый свет, испортить и очернить. Он был солдатом в каком-то роде, а солдаты всегда те, кто повидал несметное количество грязи и искупался в ней сполна, задыхаясь в её омерзительных потоках. Чудо, поистине чудо, когда эта грязь затем сходит на нет, осыпается пыльной трухой и распыляется ветром. Хауловы же руки по локоть в этой грязи, и снять эту маслянистую, загрубевшую корку ему вряд ли по силам. *** Хаул был для неё светом. Искрящимся и задорным, как Кальциферов огонь, светом. Украдкой глядя на него в те редкие минуты, когда оба они могли просто посидеть рядом, Софи улыбалась чему-то своему и с упоением думала, какой же Хаул… невозможный. Нежность, неведомая доселе, поднималась в ней каждый раз, когда он — встрёпанный и смешной — неугомонным ребёнком влетал на кухню, окружённый счастливым мерцанием и шлейфом тонких ароматов, когда в предвкушении чего-то хорошего носился по дому и теребил что-то красивыми пальцами. Софи была всё ещё старуха, но внутри неё исходила медовым ароматом глубинная, неведомая сила, именуемая чудным словом «любовь», и вместе с ней в душе всё расцветало ромашками, вливая в вены суетливую, задорную юность. Помимо этого непривычного, лукавого чувства было и что-то ещё. Благодарность, слепая ли или вполне осознанная, навеки поселилась в ней после встречи с Хаулом. Никогда ещё она не чувствовала себя такой живой и радостной, как в этом замке, насквозь пропитанном пылью и волшебством. В свои восемнадцать, когда её нежная кожа ещё не хранила глубокие следы морщин, она с горечью ощущала, что задыхается, словно везде вился кольцами холодный песок: в горле, груди, глазах. Она была несоизмеримо старой уже тогда, до встречи с Хаулом и Ведьмой Пустоши, и даже не пыталась противиться: только равнодушно плыла по течению, покорно прогибая плечи под тяжестью однообразных, омерзительно-серых дней. Софи нравилась своя работа: она находила некое утешение в разговорах со шляпками, но где-то глубоко внутри скреблась и плакала маленькая девочка, мечтающая о чём-то большем. О приключениях и любви. А потом появился Хаул — светловолосый очаровательный незнакомец, покоривший своей по-детски яркой улыбкой и чутким взглядом. И вмиг растаяли все преграды и переживания, камнями сгрудившиеся в лёгких, и пропал куда-то песок в горле. Стало легко и щекотно не то от смеха, не то нежности. Хаул был для неё всем: ангелом, вытащившим из бездны однообразия и медленного старения; жизнерадостным большим ребёнком, привившим любовь к каждому мгновению; человеком с удивительным характером и способностями, которого она полюбила так горячо и открыто. И как бы странно это ни звучало, только благодаря встрече с Хаулом постаревшая Софи вдруг стала молодой.