Будничное колдовство

Сладкий, оглушительно сладкий аромат пробирается в лёгкие, наполняя собой каждую клеточку тела. С головой утопая в золотистом от солнца и зверобоя лугу, Софи раскидывает руки и просто дышит. Хаул, устроившийся под боком, лениво перекатывается на живот и глядит на неё — долго и серьёзно. Потом расплывается в довольной улыбке и тянет горячую, крепкую ладонь к её. Переплетая пальцы, они так и лежат в этом колеблющемся золоте травы, а вокруг утомлённо витают ароматы зноя и раскалённой земли. Нет больше ни войны, ни тревог. — Хорошо, правда? — лениво мурлычет Хаул, чуть поворачивая голову в её сторону. Софи жмурится от яркого солнца, бьющего в глаза, и судорожно кивает. И задыхается, когда он приподнимается на локте и подносит её пальцы к губам. Поневоле вскакивая и алея как полевой мак, она со смущением наблюдает за тем, как серьезно и нежно Хаул глядит на неё. Склонённая набок голова, пушистые, почти девчачьи, ресницы и странная уязвимость-трогательность в движениях — вот тот чародей, которого вряд ли можно увидеть на публике. В знойном золоте лета его благоухающе-сверкающий образ смазывается, растекается, поддаваясь немыслимым температурам, а остаётся взамен нечто совершенно иное. Человек до крайности осторожный и ласковый, чьи руки сейчас так мягко касаются её. Вся она замирает, позволяя жару циркулировать по телу, а Хаулу — вытворять всё, что ему вздумается. Тонкие чужие пальцы, не закованные в массивные перстни и кольца, гладят её запястье, дотрагиваются до плеча, а губы — мягкие и прохладные — трогают кончики ногтей. — Хаул, — судорожно вздыхает она и невольно склоняет голову так, что их носы почти соприкасаются. Торопливый, лукавый взгляд на миг взмывается вверх, и улыбается он совсем уж по-чертовски красиво. А потом Хаул тянется к заветным губам, и всё враз становится далёким и неважным.