Будничное колдовство

Хаул — взрослый с сердцем ребёнка, но глаза у него порой становятся… невыносимыми. — Как прошёл твой день? — заботливо интересуется у него Софи, укрывая напряжённые плечи одеялом и подавая чай в утончённо-фарфоровом сервизе. Ей это кажется важным — просто интересоваться, ненастойчиво и мягко, а вот чародей смотрит так, будто сомневается. А глаза — тоскливые и васильково-бездонные. Как из колодца. — Что? — хмуро и настороженно вздыхает она, оправляя растрепавшуюся косичку и ёжась под этим пронзительным взглядом. Проклятый Хаул ещё таинственно молчит, подёргивает плечом и отстранённо просит передать печенье. В моменты, когда ребёнок в нём до непривычки скромен, появляется взрослый с глазами точно из колодца. Ступает на цыпочках и всё присматривается, как к неродной, к чужой. Софи это совсем не нравится: такими людей оставляет война — подозрительными. Поэтому она поскорей перехватывает хаулову узкую ладонь своей тёплой несмелой ручкой и прижимает её к самому сердцу. — Смотри, вот, это же я, — говорит она, упрямо поджимая излом губ, а чародей неожиданно фыркает. — Я знаю, — сообщает он странным шёпотом и встряхивается. — Я просто не хочу рушить твой мирок. Оставайся лучше среди фарфоровых сервизов, шляпных булавок и уборки. Там безопаснее. Теперь вздёргивает головой Софи. Ощущая, как наворачиваются предательские слёзы, она вздымает тяжёлый подбородок вверх и бормочет сквозь зубы растерянное: — Но я не хочу. Хаул приподнимает брови с видом насмешливого восторга. Его веселит, что серая мышка такая упрямица. — Я хочу с тобой, — продолжает она уже уверенней и обхватывает его пальцы, и без того стиснутые кольцами, совсем уж больно. Тогда чародей мягко притягивает застывшую девушку к себе и, покровительственно приобнимая за плечо, заглядывает в глаза с этой всезнающей взрослой улыбкой: — А не испугаешься? Пусть в голосе смешинки, за дрожащими ресницами — напряжение и надежда. Хочется верить, что она побоится сделать шажок к нему, в пропасть. Хочется знать, что Софи дома и с ней всё хорошо. Но когда она поднимает голову, в её глазах — непоколебимое и решительное пламя. — Я — с тобой, — твёрдо повторяет она и обнимает сама. А в другой раз шагает следом в дверь с чёрной меткой. И не боится, когда выныривает оттуда, прокопчённая человеческой горечью и ужасом. Потому что если не боится Хаул, то не отвернётся от чужого горя и она. Потому что Софи на деле никакая ни серая мышка. Она — храбрая спутница чародея.