Будничное колдовство

Его волосы цвета пшеницы, напитанной солнечной лаской, источают зефирный аромат волшебства — это Софи узнаёт, когда Хаул вдруг обрушивается на траву, а она — следом. Ветерок, поднявшийся им вслед, разносит вокруг вяжущую язык пыльцу, а ещё — сладость чужой кожи. Впитывая в себя эту необыкновенную смесь, она усилием воли подавляет пряный румянец, рвущийся наружу, и просто смотрит. Распростёртый в неласковом зелёном ковре чародей кажется умиротворённым и словно бы включённым в круговорот природы — того и гляди сквозь его тонкие белоснежные пальцы заскользят упругие стебли травы. Ей хочется вскинуть руку и огладить фарфоровую прохладу его кожи — желание глупое в своей противоестественности, искажённое неправильностью. Они лежат близко и вместе с тем недосягаемо. Расстояние, протянувшееся между ними медными нитями, не измерить в самых больших величинах — одной только тоскливой серостью, пульсирующей в груди. Такие, как Хаул, никогда не посмотрят на кого-то вроде Софи. Их дружба хрупка и кристальна, как хрусталь. Иногда и вовсе начинает вериться, что всё это — мираж. Обманчивое марево, растекающееся от жары, какое обыкновенно бывает в пустынях. Но перевернутый Хаул смотрит на неё ласково и с дружеским любопытством, а потом вдруг протягивает руку, чтобы подхватить её выбившуюся из косички прядку: — У тебя такие красивые волосы, — трогательно замечает он, несмело растягивая тонкие губы в улыбке. Софи молчит, серьёзно и вдумчиво разглядывая его лицо, усыпанное солнечными пятнами. Грудь её сковывает от этого простого жеста словно в душных тисках, поэтому она торопливо отстраняется, разбивая трепет в отражении чужих глаз вдребезги. Хаул смущённо отворачивается и бурчит едва разборчивое: «Извини». Распростёртые в бархатном поле травы, окутанные ароматами юных цветов и жаркого неба, они кажутся частями, не подходящими друг к другу по форме. Шестерёнками, чьи пазы никогда не смогут совпасть. Софи остаётся ждать и думать, что рано или поздно их странный союз (дружба?) рассыплется пригоршней пепла. А пока, утонув в море колеблющихся лепестков, девушка смотрит стыдливо, украдкой и записывает эти чуждые такой, как она, мгновения на подкорку сердца. *** — Я никогда ещё не был так счастлив, — смех, вырывающийся изо рта с проникновенным шёпотом, позвякивает на фоне звёздного зарева льдинками. Тёплая июльская ночь охватывает её в кружевной кокон объятий. Когда Хаул вскидывает голову к небу, в его колодезно-прозрачных глазах светлячками пляшет ночное сияние. Софи изо всех сил кусает губы, чтобы не рассмеяться над его внезапной романтичностью. Или чтобы не перекатиться на бок и не прижаться этими самыми губами к его. — Всё ты придумываешь, — ворчливо, но ничуть не сердито замечает она, пытаясь угадать в ясных силуэтах созвездий что-нибудь знакомое. Травинки щекочут её босые ноги, и глубинное, неторопливое тепло, паром поднимающееся над землёй, заставляет сонливо жмуриться от теснящего грудь чувства. На самом деле она и сама счастлива до дрожи в руках, но признать это — значит заставить возгордиться чародея самим собой. Только вот сияющий облик Пендрагона, облачённый в славу и дорогие духи, врёт — но не способны на обман колодезные глаза, изучающие её задумчивое и смягчённое нежностью лицо украдкой.  — Но ты только послушай, — Хаул резво нашаривает её прохладные пальцы, запутавшиеся в травинках, и прикладывает их подушечками к своей груди — там с упоением трепещет его вновь приобретённое, волшебное сердце. — Оно так колотится, что мне даже тяжело. Она вымученно фыркает и закатывает глаза: — Тебе кажется так просто от непривычки. А сама сглатывает и впитывает кончиками пальцев эту ритмичную дрожь, ощущая, как на кончике языка завязывается сладость — послевкусие от улыбки. Хаул морщит нос и легко отпускает её ладонь — вмиг потяжелевшая и согретая чужой хваткой, она неловко опадает на землю: — Кто бы мог подумать, что ты такая реалистка. И тогда Софи с душным замиранием в груди оборачивается — прямой и до странности серьёзный взгляд чародея посылает по позвонкам щекотливую стайку мурашек — и её пальцы неторопливо вплетаются в его. — Кто-то должен иметь в нашей паре хоть каплю здравомыслия, — со смехом говорит она, и их сцепленные руки поднимаются вверх, просвечивая небесным узором ночи. Всё, что остаётся Хаулу — как зачарованному наблюдать за непослушными девичьими губами, тёплым дуновением омывающими его пальцы, замирая от переполняющей всё внутри нежности. Свобода пахнет Софи и сматывает расстояние между ними в медный клубок.