Будничное колдовство

Под хауловыми крыльями тепло. Непослушными пальцами вплетаясь в гладкие перья, Софи обхватывает его за талию и держит как в последний раз. А может быть, так оно и есть. О подобном лучше не думать. — Ты так совсем замёрзнешь, моя милая, — в чародейском голосе ей слышатся мурлыкающе-нежные нотки, и в груди от этого всё болезненно сковывает льдом. Вместо того, чтобы уткнуться носом ему в плечо и разреветься от переполняющих чувств, как маленькая девочка, Софи шмыгает покрасневшим носом и находит в себе остатки сил, чтобы улыбнуться. В конце концов, он тоже может смотреть на неё в последний раз, и лучше бы в таком случае ей быть не заплаканной, но верящей в счастливый конец. — Ты тёплый, так что всё в порядке. Когда она вскидывает голову, в её чайных глазах звенит золотыми искорками такая любовь с осколками печали, что у Хаула на мгновение перехватывает дыхание. Как может кто-то вообще смотреть на него так, как делает это она? Под хауловыми крыльями тепло и надёжно. И ей совсем не хочется с этим чувством расставаться. Дома наползают на них с двух сторон, свистя мокрым снегом, забившимся между камней, и грустные светлячки фонарей мигают им вслед прощальными всполохами. Конец улицы, длинной и прямой, как стрела, встречает две фигуры округлой клумбой с заиндевевшими, мёртвыми цветами. Это кажется Хаулу символичным — их отношения точно также умирают под завалами камней и разлагающейся, пахучей войны. Он уже неумолимо искажён этим, пропитан кровью и солью слёз по самый локоть, и только чистая, как горная речка, Софи, ещё сияет во мраке мягким, остаточным свечением. — Ну вот и всё, — с хриплым вздохом роняет он, перехватывая тёплые девичьи руки. Она смотрит на него снизу вверх испуганно и с детской обескураженностью, и чародей просто не может сдержать улыбки — вымученной, но ещё живой. — Ты вернёшься? — голос у неё неумолимо дрожит, переполняясь звоном невыплаканных слёз. Софи нетерпеливо смахивает их и смотрит на него ясными, горькими глазами. Хаул ничего не говорит, только с силой прижимается к её очаровательному, баюкающему теплу, и стискивает зубы, подавляя стон, так некстати рвущийся из груди. Ему тоже страшно — он ведь не так уж и старше Софи, он сам ещё помнит детскую, беззаботную лёгкость, поэтому и молчит, чтобы слова не клокотали болью. На её щеке отпечатком остаётся маленький и раскалённый поцелуй. С неба падает снег вперемешку с пеплом.