Запал. Фитиль. Порох

      Мама вернулась домой в весьма смешанных чувствах. Рассеянно пожелав «доброго вечера» сидящему перед калиткой на раскладном стуле Игорю, она прошла в дом и поднялась к себе. Женщина отложила в сторону сумку, с которой никогда не расставалась и села на кровать. Она смотрела вдаль пустыми глазами, и её губы непроизвольно шевелились.       Так незаметно прошла неделя. Мама почти не выходила из комнаты. Ей не хотелось никого и ничего видеть. Боль, страшная душевная боль овладела женщиной. Она всегда была сильной, мужественной… но перенести такое испытание ей было не под силу.       Мама тихо угасала, как свеча. Всюду ей мерещились образы сыновей, которых она панически боялась потерять. И неизвестно, чем бы всё кончилось, если бы не произошло событие, спасшее всех от катастрофы, которая неминуемо бы наступила.       Ранним утром мама вышла за калитку. Она наконец-то смогла взять себя в руки и буквально выволочь прогуляться, чтобы развеяться немного. И тут взгляд женщины упал на почтовый ящик… Маму чуть не хватил удар, но теперь уже от счастья. Из ящика торчал уголок сложенной треугольником страницы блокнота. Мама достала его и развернула негнущимися пальцами.       «Привет, ма!       Как вы там? Ещё ничего не произошло? У нас тут полная лафа. Меня определили в резервный батальон, так что отдыхай — не хочу! Нет, мы, конечно, всегда должны быть готовы к бою, ну, мало ли что! Но на деле наш батальон просто осел на одном месте и сидит тут.       А вот Сила буквально продрался на передовую. „Не могу, — говорит, — в тылу отсиживаться!“. Ну, дело его. Поговаривают, что он в штурмовую группу рвётся. Надеюсь, у него получится.       Ладно, я побежал, а то тут уже комбат в мою сторону нехорошо косится.       Дружок».       Мама медленно свернула бумажку и убрала её в карман. Теперь на сердце у неё было гораздо спокойнее.       …Письма приходили примерно раз в месяц.       «Привет!       Ну, знаешь, тут становится жарко! Сегодня выдвинули нас на передовую, на самый критический участок… ну, я там навидался! Бородинское сражение надевает белые тапочки и уходит на кладбище! Что тут скажешь… война.       Продовольствие подходит к концу. Обещали завоз организовать, но почему-то медлят. Ну ничего, пока перебьёмся. Сухари да вода ещё есть — значит, с голоду не помрём.       Ладно, я пойду. Мне ещё винтовку чинить. Давеча ствол треснул.       Дружок.       P.S. Да, чуть не забыл. Сила пробился-таки к штурмовикам. Ну, чувствую, у него будет крайне весёлая жизнь!»       «Привет, мама!       Как там остальные? Все ли живы-здоровы? Ну, так или иначе, у меня отличные новости. Опять настало затишье. Отсиживаемся в окопах, ждём. Глядишь, чего и изменится.       Сделали нам-таки завоз. Вот я пишу, а там товарищи суп варят. Надо бы поторопиться, а то голодным останусь. Всё, они, похоже, уже делить начали!       Дружок.»       «Привет!       Знаешь, жизнь тут перестала казаться сахаром. Сегодня на нас авиация обрушилась. Кто-то, видать, нас сдал. В общем, разрушения такие, что год будем ремонтировать.       Силу недавно видел. Выглядит не очень. Говорит — надоело ему всё это. У них на передовой, оказывается, затишье настало. Жаловался, что делать откровенно нечего. Народ скучает и в карты режется. Еда опять заканчивается. Поговорили с ним. Сфотографировались. Посылаю фотку тебе.       Ладно, пора мне идти.       Дружок».       На фотографии были Сила и Дружок, которые стояли, обнявшись, улыбаясь в камеру и подняв винтовки. Правда, улыбки выглядели ненатурально. Видно было, что оба уже порядком измотаны тяжёлой фронтовой жизнью.       Следующее письмо пришло почти через четыре месяца.       «Привет!       Прости, что так долго не писал. Не до того было. В общем, Силу с его группой окружили в администрации какого-то города. Мы их еле оттуда вытащили. Сила чудом остался жив, сейчас в лазарете, но его жизни уже ничего не грозит. Приезжали репортёры, что-то выясняли у комбата. Что именно — не знаю.       Дружок».       «Привет!       Сила окончательно пришёл в себя, его выпустили и… ой! Чуть не проболтался! В общем, тут вышла довольно-таки закрученная история. У Силы взяли интервью. Насколько мне известно, его прокрутят такого-то числа по первому каналу в шесть вечера. Надеюсь, моё письмо придёт раньше.       Возможно, теперь я стану писать реже. Начинается самая жаркая пора. Мы уже освободили всю свою территорию и теперь уже гоним противника к его собственной столице. Скоро война закончится, и мы вернёмся.       Жди нас!       Дружок».       Мама вчитывалась в письмо раз за разом, пытаясь понять, почему интуиция ей подсказывает, что здесь что-то не так. «Возможно, теперь я стану писать реже…». Когда для Дружка хоть раз выдвижения его батальона на передовую служило поводом перестать писать домой письма? Перерывы в боях всё равно должны быть… значит, причина в чём-то другом. Но вот в чём? И ещё одна деталь… почерк. Он сильно изменился. Конечно, Дружок никогда не отличался аккуратностью, но и никогда не писал так небрежно…       Приняв решение показать это письмо Мухтару, мама пошла в дом — ловить интервью, которое должно было начаться уже спустя считанные минуты. Интересно, какая же «закрученная история» могла произойти на фронте? И почему Сила попросил Дружка об этом в письмах не упоминать? Для этого тоже должна была быть достаточно веская причина… но какая? Что могло удержать парня рассказать о произошедшей с ним истории? Конечно, он никогда не любил рассказывать о своей жизни… Возможно, причина была именно в этом. К сожалению, можно было лишь строить догадки. Докопаться до правды пока не представлялось возможным. Впрочем, мама надеялась, что интервью ответит хотя бы на некоторые вопросы, прольёт на картину свет и позволит догадаться, что же произошло.       …Экран телевизора загорелся матовым голубым цветом, на фоне которого мягко светилась надпись: «Вести. Эксклюзивное интервью». Мама облегчённо вздохнула. Похоже, она не прогадала.       — Здравствуйте, уважаемые телезрители! Мы ведём прямой репортаж из тыла театра боевых действий. Как вы можете видеть, у нас в гостях офицер штурмовой группы. Скажите, как вас зовут?       — Полное имя?       — Да.       — Дворовый Силантий Сергеевич.       Мама тихо ахнула. Если бы Сила не назвал своё имя, женщина вряд ли бы его узнала. Лицо парня как-то странно вытянулось и покрылось толстым слоем копоти, одна рука, закованная в гипс, висела на перевязке, лицо пересекал длинный шрам, начинавшийся возле левого уха и обрывающийся на середине подбородка.       — Силантий Сергеевич, что вы можете сказать о жизни на фронте?       — Одним словом — кошмар! Кроме шуток… Я только что вернулся из последнего штурма… Это было просто ужасно!       — Можете рассказать поподробнее?       — Не заставляйте меня! — буквально взмолился парень. — Воспоминания ещё слишком свежие, а я и так на пределе.       — Хорошо. Уважаемые телезрители, Силантий Сергеевич наотрез отказывается рассказать нам о том, что произошло в последнем бою. Возможно, он поделится воспоминаниями в…       — Сила, *** твою мать! — в студию ворвался какой-то сенбернар. — Ты чё, сигнала не слышал?!       — Вы бы ещё тише сирену сделали! — огрызнулся Сила, выуживая из-за кресла ручной пулемёт.       — Поговори ещё у меня!       — Угрожаешь?       — Прикинь, да!       — Захлопнись вообще!       Ведущий, повернувшись к камере, обречённым упавшим голосом сказал:       — О продолжении интервью, уважаемы телезрители, будет сообщено особо.