Иллюзия

«Спутанные волосы» — стихотворение поэтессы Акико Йосано.

      У Чуи было необычное для него настроение — во всяком случае, Дазай не привык видеть друга задумчивым и грустноватым. Впрочем, состояние самого воспитанника мафии не сильно отличалось: после завтрака Мори обсуждал с ним планы на ближайший месяц, и они, мягко сказать, не обрадовали. «Возможно, — предупредил его наставник, — вскоре нам придётся перебраться в штаб на постоянной основе, этого требует самочувствие босса. Он не подпускает к себе иных врачей, подозревая всех окружающих в готовящейся измене, поэтому без меня там едва ли обходятся. И тебе нужно быть рядом со мной. Непросто представить, как события станут развиваться дальше».       Сам Дазай «почему-то» догадывался о возможных переменах, но говорить об этом не стал: наверное, уже каждый член мафии чувствовал, что скоро всё должно перемениться.       В последние несколько ночей кошмары не приходили, что не могло не радовать. Однако это и осложняло задачу по поиску истины относительно необычной ментальной связи. Может быть, сестрица Коё права, и Дазай просто не справляется со скрытыми страхами, отчего они смешиваются с частыми его мыслями — о Чуе? Из этого вполне получился бы сюжет сна вроде тех, которые порой видел воспитанник мафии.       И всё-таки, сегодня Чуя был невесел. Как только Осаму попытался выспросить, что произошло, тот наскоро отмахнулся финансовыми проблемами в семье. «Мы очень небогато живём, — сказал друг, едва ли пряча неловкость. — Поэтому любая подвижка в экономике сильно отражается на бюджете семьи, а значит, и нашем уровне жизни. Родители очень переживают из-за этого, особенно сейчас… Впрочем, это только моя проблема, извини, что жалуюсь».       Мальчишки сидели на больших плоских камнях на берегу залива. Рядом с ними, в пока ещё не высокой прибрежной траве, торчал косоватый домик из веток и соломы, набитый разными интересными, по мнению детей, вещами, которые изредка приносило волнами не только от города, но и из открытого океана. Чуть поодаль от ребят расположился телохранитель, который беспокойно оборачивался, когда порывы ветра особенно громко шелестели подсохшим на солнце камышом.       — Осаму, — вдруг позвал Чуя. Дазай повернул голову к другу и столкнулся с его внимательным косым взглядом. Всё это время воспитаннику мафии казалось, что Чуя смотрел на расстилающуюся впереди голубоватую поверхность залива, но его просто обхитрили — похоже, рыжеволосый мальчишка следил за ним. — Помнишь, я как-то сказал, что у тебя необычный взгляд? Что-то было и есть в нём такое, чего я не видел у других людей, а их я каждый день встречаю немало. Так вот, я, кажется, понял.       Чуя отвёл глаза и на этот раз действительно уставился куда-то вдаль, щурясь не то от раздумий, не то от порывов морского ветра.       — В твоих глазах как будто камера. Ну, киношная, знаешь, наверное. Круглое стекло — прости, я не знаю, как оно называется, — и мигающий красный огонёк. Эта камера — простой прибор, бездушный, пустой, отстранённый; у него есть задача — он её выполняет, и без разницы, что приходится снимать. И есть ещё какая-то пронзительность, как будто камера порой настолько сильно увеличивает твоё изображение, что пробивается в самую душу; иногда создаётся впечатление, что на тебя лазерной указкой светят. Дрожь пробирает.       Дазай усмехнулся и легко прищурился, интуитивно стараясь скрыть настоящую, печальную реакцию, которая могла отразиться в его глазах.       — Вот как.       — Я ведь ничего о тебе не знаю, Осаму. Но ты так замкнут, так закрыт от мира, что даже страшусь предполагать, что ты скрываешь от меня. В тебе будто выключили живого человека; да, порой почувствовать его сопротивление всё-таки удаётся, но сегодня, например, он в тебе не проснулся, и ты принёс свою обычную ауру на нашу встречу. Я же правильно понимаю, что дома это твоё нормальное состояние?       На неохотный кивок Чуя глубоко вздохнул.       — Послушай, я не могу лезть в твою жизнь, мы договаривались об этом. Но мне так неловко, что я совсем не способен помочь, потому что просто не знаю, что вгоняет тебя в это «мёртвое» состояние.       — Работа и наставник требуют, и с этим ничего нельзя поделать.       Чуя почти полностью повернулся к другу и посмотрел на него с каким-то насмешливым скепсисом.       — Ты не разнорабочий, не шахтёр и не кто-то с невероятно ответственной и утомительной должностью, чтобы приходилось запечатывать личность и становиться безэмоциональной, пустой машиной, полностью погружённой в работу. В первую очередь, ты ребёнок, тебя бы просто не взяли на такое место. А во вторую, ты этим ребёнком и остаёшься, не правда ли?, какую бы работу тебе ни поручили. Не относишься ли ты слишком ответственно и серьёзно к делам? Видеть тебя таким… неживым… жутковато, знаешь.       Рыжеволосый мальчишка неловко вжал голову в плечи и спрятал грустный взгляд в грязном песке. Дазаю тоже стало не по себе от таких слов друга; но ещё больше его тревожило и удивляло, что фактически посторонний человек так беспокоится о нём, отмечает перемены поведения и особенности взгляда. Это казалось очень странным и непривычным, потому что так делал только сам Осаму по отношению к окружающим, но те завсегда были слепы к нему, и единственное, о чём воспитанник мафии заботился, — это сдерживание эмоций, а не их проявление. А ещё слова Чуи о скрытности категорически противоречили наказам наставника.       — Только не думай, что я тебе не доверяю, хорошо? — Дазай уловил ещё один посыл в речи друга. — Моему наставнику очень важно, чтобы вся информация оставалась в тайне, ведь…       — Да-да, знаю, богатые люди все такие, — перебил Чуя, вскользь бросая взгляд на Осаму. — Порой вам жизни нет от ваших денег и статуса; шаг влево, шаг вправо — позор, или банкротство, или похищение и шантаж. Не надо объяснять, я прекрасно понимаю это.       — Тогда…       — И не прошу подробности твоей работы. Но мне важно, чтобы ты, если тебя что-то беспокоит, хотя бы завуалированно, но делился чувствами. Невысказанные эмоции страшно давят изнутри, что может серьёзно влиять на здоровье. Мама рассказывала о такой штуке как психосоматика — вроде так она называется. По-умному объяснить не смогу, поэтому приведу пару примеров: от упрямства болят колени, от отсутствия опоры в жизни — спина, позвоночник. Для тебя, наверное, высказываться постороннему человеку особенно важно, раз ты под давлением настроения склонен… — Чуя задержал взгляд на забинтованных запястьях друга. — Выплёскивать эмоции через вред себе. Мы с тобой, если рассудить, очень и очень далеки во всех отношениях, и вряд ли я когда-нибудь вообще смогу использовать знания о тебе вне личного взаимодействия.       Эти слова заставили Дазая задуматься. Возможность хоть с кем-то полноценно обсуждать свои тревоги, не боясь услышать в ответ обидный упрёк в «зацикленности не на том», чем обычно грешат взрослые, очень даже прельщала. К тому же, друзья, вроде как, и нужны для поддержки и взаимопомощи.       Однако в противовес у Осаму имелся достаточно серьёзный аргумент, который и возвращал в привычное русло взглядов.       — Так здорово, что ты стараешься заботиться обо мне, правда, — Дазай тщательно подбирал слова, чтобы отказ прозвучал как можно мягче. — Но для меня самую важную роль играет факт, что ты никак не связан с моей основной жизнью. Общение с тобой лучше чего-либо ещё помогает мне отвлечься, немного прийти в себя, отдохнуть от домашнего и рабочего давления, поэтому наиболее действенной помощью с твоей стороны будет поддержание непринуждённой атмосферы во время наших прогулок. — Чуя, кажется, хотел что-то уточнить, но Осаму опередил его вопрос: — Просто будь собой, говори обо всём подряд и не напоминай мне о доме. Я буду крайне рад.       Мальчишка как-то странно посмотрел на друга, словно желая удостовериться, что его не обманывают и не пытаются скрыть нечто важное. Но внешне Дазай был так измотан душевными терзаниями, что вскоре все сомнения отпали.       Чуя задумчиво стянул с головы шляпу и стал крутить её в руках, позволяя мягкому океанскому ветру растрепать и без того взлохмаченные волосы, на макушке слегка влажные, будучи долгое время скрытыми в жару под тёмным головным убором. Такой цвет… Он неестественен для японцев, что наверняка вызывает косые взгляды прохожих. Дразнят ли Чую в школе? Может быть, мальчишка именно поэтому и носит шляпу — ведь для беглого взгляда едва видные из-под полей короткие пряди становятся практически незаметными, во всяком случае, не бросаются в глаза.       Осаму глубоко задумался, как вдруг вспомнил про английскую речь во снах… В голову пришла интересная идея, но, чтобы провернуть задуманное, следовало действовать очень аккуратно.       — А вы отмечаете с семьёй какие-нибудь праздники? — неожиданно поинтересовался он.       — Разве не все это делают? — обернулся Чуя с видом, полным как будто наигранного недоумения.       Дазай с полувзгляда уловил поддельность реакции, но виду не подал — чтобы не спугнуть.       — У нас вот не принято, — признался Дазай обычным голосом, однако в глазах его промелькнула тень тоски. На самом деле, его мало беспокоило отсутствие в жизни «семейных посиделок», но сейчас крайне важно было настроить собеседника на нужный лад. — Все почти круглосуточно заняты работой и считают, что времени на развлечения у них нет. Хотел узнать, как на этот счёт в обычных семьях.       Друг сочувственно вздохнул.       — Так вы тоже ничего не отмечаете… Что ж… Если честно, мы завязали с семейными торжествами несколько лет назад; этого захотела мама. Да, было крайне жалко расставаться с редким, но таким приятным ощущением праздника, однако поделать ничего нельзя. Её решение, должно быть, правильное.       — А почему это произошло, если не секрет?       Чуя не услышал вопроса или просто старательно притворился. Однако пристальный, даже несколько требовательный взгляд Осаму вынудил его с небольшим нажимом повторить:       — Это решение мамы.       — Хорошо-хорошо, я не настаиваю, — соврал Дазай. Кажется, его ожидания начали оправдываться, и он таки наткнулся на нечто интересное в биографии друга; от обнаруженной тайны внутри вспыхнул трепещущий огонёк нетерпения и страсти докопаться до истины во что бы то ни стало. — А до того момента какой праздник тебе нравился больше всего?       Воцарилась недолгая тишина. Птицы вдалеке давно затихли; наверное, разлетелись по укромным прохладным местам от гнёта полуденного зноя. Недвижима была и водная гладь, и лишь совсем маленькие волны почти неслышно набегали на берег, нежно перебирая и перекатывая круглые камешки.       — Встреча нового года, наверное, — Чуя машинально потрепал волосы, чтобы солнце и ветер получше просушили их. — Меня, ещё совсем ребёнка, всегда приводило в восторг ожидание, что вот-вот наступит иная эпоха — не забавно ли? — и всё в жизни обязательно изменится к лучшему. А ещё мама готовила много разной и необычной еды, которую мы позволяли себе только по очень серьёзному поводу.       И рассказал ещё, что пару лет назад семья впервые за долгие годы поставила новогоднюю ёлку, потому что младший брат слёзно умолял родителей хоть немного украсить дом к «большому празднику»: друзья назойливо заваливали его вопросами, почему жилище не источает праздничную атмосферу, а их самих не приглашают в гости. «Отец тогда… очень злился, — Чуя как-то подобрался и приобнял шляпу. Очевидно, эти воспоминания ранили его. — Но в итоге счастливое лицо братишки точно стоило того».       Уже присело на западе солнце, и слепящий свет его отражался от поверхности залива, вдвойне увеличивая яркость. Жара мерно шла на убыль; вслед за ней оставался очень тёплый, душный воздух, который изредка разбавляла прибрежная влажная прохлада. Закат обещал быть не очень живописным: медленно наливалось сине-сиреневым оттенком небо против запада, с другой же стороны оно постепенно желтело, будто наполняясь насыщенной лимонной водой, переходящей в разбавленный апельсиновый сок.       — А что насчёт национальных праздников? — спустя минуту молчания, в течение которой Чуя предавался приятным и не очень воспоминаниям, возобновил дискуссию Осаму. Друг почему-то фыркнул.       — Национальные мы тем более сто лет уже не отмечали. В последний раз — по-моему, мне было года четыре — с ярого настояния соседей достаточно скромно отпраздновали юбилей королевы: нас позвали на обед. В тот год оказалось невозможным остаться в стороне.       Чуя переключил внимание на шляпу и принялся крутить её в руках, потому что смотреть вперёд, на солнце и ярчайшее его отражение, больше не получалось. А вот Дазай не был так безмятежен. Не обратив поначалу внимания на важную несостыковку, в какой-то момент он буквально замер.       — Чуя, в Японии нет королевы.       Рыжеволосый мальчишка перестал возиться со шляпой, ещё пару секунд посмотрел на неё, а затем обернулся.       — В Японии?.. — растерянно переспросил он, как вдруг глаза его широко раскрылись от осознания. — Точно…       Чуя закрыл лицо ладонями, оставив перевёрнутый головной убор брошенно лежать на коленях. Под пронзительным взглядом Дазая ему захотелось раствориться на месте из-за такой серьёзной оплошности, и он страшно запаниковал. Как же легко бывает всё испортить…       — Почему ты не говорил раньше, что приехал сюда, а не жил в Японии с самого начала? — Осаму постарался, чтобы голос его звучал непринуждённо, будто воспитанник мафии не придал смятению товарища особого значения. — Ты стесняешься этого?       — Так было нужно, прости, — подорвавшегося с места Чую схватили за руку, и голос сорвался на крик: — Я не буду ничего рассказывать!       — Да погоди ты, — повысил тон Дазай, заставив друга всем телом вздрогнуть. — Успокойся, я не стану ничего выпытывать. Надо, значит, надо, всё. Если это желание твоих родителей, то ничего плохого тем более не произошло. Послушай, у всех нас есть какие-то тайны, важно относиться к ним спокойно, ведь от них ты не становишься другим человеком, не тем, кого я знаю и кем дорожу. Всё в порядке, честное слово, пожалуйста, успокойся, очень тебя прошу.       Чуя с отчаянной болью смотрел на Осаму, однако тот знал, что если отпустит руку, то потеряет друга навсегда. Обоим было страшно: одному — продолжать общаться, другому — перестать это делать, потерять последний шанс на ощущение себя живым человеком. Телохранитель продолжал сидеть в отдалении, но уже более собранно, и сосредоточенно наблюдал за происходящим; Дазай же понимал, что прибегать к посторонней помощи в сложившейся ситуации точно будет большой ошибкой.       — Чуя.       «…не исчезай из моей жизни, пожалуйста, умоляю».       Друг отвернулся, но пробормотал:       — Ладно, отпусти меня. Я никуда не уйду.       Осаму медленно ослабил хватку и вернулся в прежнее положение на камне, а Чуя обменялся с подозрительным телохранителем одинаковыми взглядами исподлобья. «Как же этот мужик меня напрягает», — проворчал мальчишка и плюхнулся на остывающий песок прямо на месте.       Похоже, расспрашивать Чую о его прошлой жизни в другой стране будет совсем некорректно, раз он так старался утаить эту информацию. Но количество вопросов в голове бешено возрастало с каждой секундой, что, наконец, Осаму буквально разрывался между необузданным интересом и гневом совести. Чтобы немного поумерить пыл, видимо, всё-таки придётся спросить пару несерьёзных вещей. К тому же, теперь у воспитанника мафии появилась прекрасная возможность провести диалог по краю своих догадок о ментальной связи.       — Получается, твой родной язык — английский? — аккуратно поинтересовался Дазай, не решаясь пока пробираться в чужие тайны глубже. — Раз ты заговорил о королеве. — Накахара с явным неудовольствием кивнул. — А можешь что-нибудь на нём сказать? Что-нибудь такое… сложное, что не учат в школах или на курсах. Мне раньше не доводилось общаться с носителями этого языка, поэтому… Тебе не будет сложно?       Чуя поджал губы, а затем одарил его самым скептическим взглядом, на который только был способен.       — Хочешь, чтобы я помолился что ли?       Но заметив ещё большую заинтересованность, закатил глаза, глубоко вздохнул и скомканно пробормотал пару предложений.       — Вообще я не особо верующий, — как-то виновато пробормотал он. — Но иногда эти слова — единственное, что способно более или менее успокоить.       «Вот и две галочки в списке: ведущий, родной язык — английский, и молитвы в случае паники».       — Можно ещё вопрос? — Осаму ощущал, что другу крайне неудобно говорить об этом, однако любопытство буквально сжирало изнутри, и удержаться казалось невозможным. — Если родился ты не здесь, то почему твоё имя — коренное японское?       Чуя фыркнул с видом, словно ждал этого вопроса уже долгое время.       — Спроси у моих родителей. А лучше не надо. Нет, ну, сам подумай, зачем бы меня стали называть, например, английским именем, если семья хотела переехать сюда? В школе бы издевались: мало того, что рыжий, так ещё и имя чудное; никому такого не пожелаешь. И мама с отцом наверняка это прекрасно понимали, за что им огромное спасибо.       — А как думаешь, как бы тебя звали, останься ты на родине? — всё же спросил Осаму, но вдруг натолкнулся на необычайно серьёзный взгляд.       — It doesn’t matter for my present life, не так ли?       Осадили его твёрдо, пускай и загадочно. Дазай даже оказался впечатлён таким красивым уходом от ответа, поэтому безоружно поднял руки и успокаивающе улыбнулся, намекая на окончание неприятного разговора и согласие с нежеланием друга обсуждать эту тему. Что ж, не рассказывает сам, можно будет навести справки через доверенных информаторов.       Интересно, куда уходят его семейные корни? Есть ли на свете такое место, откуда и разъезжаются по всему миру рыжие люди, место, где их особенно много? Они, наверное, смогли бы создать целое «рыжее» государство и жить в собственном мире, где никто их не осуждает и не презирает за особенности генетики...       — А знаешь, я тут подумал, — Осаму улыбнулся ещё шире, разряжая обстановку. — Если бы у рыжих была своя страна, как она называлась? И где бы находилась?       — Ирландия, — мгновенно отозвался Чуя. — Моя родина. И мамина. К твоему сведению, каждый десятый человек в этой стране имеет рыжий цвет волос.       Если бы мальчишка взглянул сейчас на друга, то прочитал такое искреннее изумление, какого никогда больше не смог бы увидеть в его глазах.       — К слову, когда мы переехали в Великобританию, то всё равно жили в Ирландской её части. Там уже родился братишка.

***

      — Не знаю, Осаму, какую затею вы с госпожой Озаки провернули, но очень надеюсь, что ничего проблематичного или даже разрушительного для организации ты не задумал.       Мори со снисходительным видом передал сгорающему от нетерпения Дазаю небольшой конверт с печатью государственного учреждения.       Пару дней назад сестрица Коё помогла воспитаннику составить корректное прошение для поиска человека по школьной базе окраинного района. В ответ должно было прийти подтверждение о существовании личности с приложенной краткой информацией о школе, семье, посещаемых кружках и последней социальной активности. Озаки дала честное слово, что настоятельно попросит Огая передать заявку одному постоянному клиенту, связанному с министерством образования, и устроит всё так, чтобы Мори не распечатывал ни первый, ни второй конверт и вообще ничего о его содержимом не узнал.       — Властью, мой дорогой воспитанник, нужно пользоваться крайне осторожно и взвешенно, — сказал напоследок Мори и вдруг мягко усмехнулся. — Интересно было бы узнать, каким расследованием ты занимаешься, что тебя так завлекло. У меня есть шанс услышать твоё откровение?       — Скорее нет, чем да, — словно отрезал Дазай и поспешил в комнату, чтобы скорее прочитать ответ. — До ужина, господин Мори.

***

      «По Вашему запросу «Накахара Чуя, мужской пол, 12-15 лет» в районной базе не найдено ни одного ученика. Однако прилагаем похожие варианты имён, возможно, это поможет Вам (для уточнения информации о нижеупомянутых лицах обратитесь в ведомство вторично): Накахара Иоко (ж) — средняя школа *** Накамура Юу (м) — средняя школа *** Кикути Юи (ж) — средняя школа *** Огава Юи (ж) — школа-интернат *** Окамото Юи (ж) — средняя школа *** Приносим глубочайшие извинения, если результаты запроса Вас не удовлетворили. Возможно, Вам стоит уточнить точность написания имени искомой личности либо обратиться в ведомство другого района. С уважением, …»       — Осаму, — в дверь постучала сестрица Коё, тут же появившаяся на пороге. — Господин Мори сообщил, что уже передал тебе ответ из ведомства. Поделишься?       — Здесь ничего нет, — сухо выдал Дазай и отшвырнул сложенный обратно конверт, повергая Озаки в некоторое смятение: та в мгновение уловила истинное настроение воспитанника. — Он… Он меня обманул… Это ненастоящее его имя.       Сестрица Коё сдержанно нахмурилась.       — Осаму, послушай, раз ещё один факт на лицо… Ты действительно уверен, что Чуя…       На неё бросили рассерженный взгляд.       — Да. И ещё раз да. Я уверен, что это живой человек, потому что это вправду живой человек. Настоящий. Физически существующий. Его можно увидеть, потрогать, пообщаться с ним. Здесь большим безумием выглядит ваша убеждённость в его нереальности, чем могла бы быть моя… шизофрения.       — Ты не в духе. Давай я зайду позже.       — Ну да, — крикнул воспитанник мафии в сторону уже закрытой двери. — А вы с господином Мори как раз обсудите, какой непоправимый позор я навлекаю на него своими выдумками! Здесь же не может быть ошибки — виноват непременно я!       Дверь вновь приоткрылась.       — Дазай? — раздался жёсткий голос Озаки.       — Извини, пожалуйста. — Осаму отвернулся. — Я не должен был этого говорить. Очень сожалею.       К горлу подкатил истерический ком, начинала душить и щитовидная железа. Над ним что, весь мир издевается?