Иллюзия

«Вечное лето» — сборник стихотворений поэтессы Йосано Акико.

      Мама и младший брат называют его именно Чуей — тем самым именем, которым мальчишка представился Дазаю. И он охотно отзывался на это обращение: без заминок и казусов. Ошибки и обмана быть не может — не станет же семья подыгрывать уже выросшему из всякой ерунды Накахаре, обращаясь к нему — да и упоминая его в третьем лице — придуманным именем. Тогда почему об этом человеке нет упоминаний в ближайших школах? Или он просто… ни в какой школе и не числится? Хотя вряд ли такое возможно. Могли ли эти люди всей семьёй сменить имена после переезда, а зарегистрированными быть по старым документам? Незаконно. Недопустимо. Что с Накахарами не так?       То, сколько внешне простой Чуя на самом деле скрывал, постепенно начинало на Дазая давить. И воспитанник мафии мог самостоятельно собрать картину воедино, сделать какие-то — близкие к реальности — выводы и привести своё состояние к относительному равновесию, однако иррациональная подростковая упёртость настойчиво требовала, чтобы друг признался во всём самостоятельно. Это было совсем несерьёзно, но ничего поделать с собой Осаму не мог — и в чистом виде хотел, чтобы всё произошло именно так.       Эти размышления начали пережёвывать его мысли, как только друзья встретились вновь. И Чуя, чёрт возьми, посреди лета пришёл в шарфе. Тонком, осеннем, на очень тёплую погоду — но не на июньскую!       — Если скажешь, что решил сменить имидж, я ни слову твоему не поверю, — скептически выдал Дазай на отказ ответить на более чем закономерный вопрос. — Шарф совершенно не сочетается со шляпой. Да и ни с чем-либо другим в твоём сегодняшнем наряде.       Накахара на это замечание молча закатил глаза, а несколькими секундами позже попытался перевести тему. Вот только Осаму был непреклонен, иначе его сжевал бы заживо нездоровый интерес — сначала, неторопливо наслаждаясь, он выест мозг и нервную систему, а в конце по косточкам обглодает с исключительным удовольствием на лице. Негласное противостояние приобрело развитие, когда Дазай уловил боковым зрением, как зажёгшийся бледно-алым свечением один из уголочков шарфа плотнее прикрыл шею.       Хорошо. Если Чуя по привычке полагается на способность, переиграть его окажется несколько проще, чем продолжать допытываться в лоб или изощрёнными манипуляциями. Однако для этого трюка потребуется время: на ослабление чужой бдительности и притупление действия гравитационной способности.       — Странная погода сегодня, — пробурчал Дазай, старательно делая вид, что благодаря паузе действительно перестал думать о предыдущей теме, и потёр виски. — С самого утра голова болит, а ведь я должен был выспаться.       — И правда на погоду может быть, — рассудил Накахара и даже указал на тянущиеся с моря облака. — Гляди, может, и обрушится какая тайфунная напасть. Если и не сегодня, так завтра-послезавтра. У мамы тоже частенько тело реагирует на такие перемены, тут тебе и голова, и суставы — как только бороться с этим, не ясно.       — Полежать бы, — Осаму скорчил страдальческую мину и тяжело подпёр щёку рукой. О том, что у телохранителя с собой всегда есть мини-аптечка от всех возможных недугов подопечного, Чуе знать совершенно не обязательно.       Накахара заозирался — хотя толку в этом особого не было; откуда в чистом поле может возникнуть хоть что-то, куда можно прилечь, кроме травы, кишащей насекомыми? На предложение подобраться ближе к деревьям Осаму только бросил краткое: «Не поможет», — а на мысль вернуться домой: «Да оно быстро пройдёт, даже обидно будет».       — Если не вредничаешь и не брезгуешь, хочу попроситься лечь к тебе на коленки, — Дазай с видимой усталостью прищурился, заглядывая другу в глаза. Тот поначалу вскинул брови, а после неловко поправил шляпу.       — Ладно, — пробормотал он. — Этот твой… — ткнул он за спину не глядя. — Против не будет?       — Ой, забудь про него, — самым беззаботным образом отмахнулся Дазай и придвинулся почти вплотную, аккуратно укладывая и впрямь потяжелевшую голову на колени друга. Воистину актёр.       — Господин Дазай? — ожидаемо раздалось сзади, но Осаму, тоже не оборачиваясь, особым жестом сообщил, что всё в порядке — именно «в полном порядке», а не «меня вынуждают сказать так».       — Господи-ин Даза-ай, — тихо и как-то угрюмо передразнил Чуя, а Осаму повернулся лицом к мальчишке и растянул губы в усмешке. — Ладно ты везде ходишь с вооружённым мужиком в костюме, но такое обращение к ребёнку меня в ещё большей степени удивляет, что и говорить.       — Ну, когда-нибудь и тебя будут звать «господин Накахара». — На лице друга ровно на секунду проскользнуло замешательство, что не укрылось от внимания Дазая. — Я имею в виду, когда ты вырастешь.       Чуя скривился в не до конца понятной усмешке и ничего не сказал, пряча задумчивый взгляд в пейзаже на горизонте. Низкий порыв ветра растрепал Осаму волосы, и непослушная чёлка спуталась с ресницами и защекотала нос; наверняка господин Мори вскоре начнёт настаивать на плановой стрижке, да вот, несмотря на лето, не хотелось срезать ставшие привычными уютные космы. Как удобно прятать за ними лицевые бинты, недовольные взгляды и даже, кажется, определённые мысли. Это его маленькое убежище — как и метры защитных лент по телу — в окисляющей реальности небезопасного мафиозного мира. Вне его, впрочем, жизнь Дазая тоже не особо баловала.       — Очень надеюсь, что тебя не заденет такой разговор, но… — Неловко затеребивший шляпу Чуя весь как-то подобрался, а из-за неожиданной перемены внутри Осаму заскреблось непонятное беспокойство. — У тебя никогда не возникало ощущения, что наш мир скомпонован неравномерно, неправильно? Одним достаётся всё, а другим — почти ничего. Или даже совсем ничего. Причём не всегда это зависит от материальных или духовных вложений самого человека…       — Я немного думал об этом, — протянул Осаму, удивляясь, как глубоко в суть мироздания решил копнуть друг на почве, казалось бы, простецкой ситуации. — Но хочу внести небольшую поправку в твою теорию. В чистом виде «всего» и «ничего» ни в одной жизни нет. Любовь, деньги, нравственное развитие, близкие люди… Да, эти критерии распределены между нами неравномерно, но, если возникает дефицит одного, непременно поднимается показатель другого — есть в жизни такое здравое равновесие. Человеческая проблема в том, что мы не всегда способны заметить перепады и продолжаем цепляться за убывание, зацикливаясь на больном месте и не видя прироста в чём-то другом. Ещё, знаешь, существует иное жизненное равновесие, его также называют чередованием чёрных и белых полос. Мне кажется, что чем дольше была чёрная полоса, тем дольше будет и белая. И наоборот. Грустно, когда человеческий век обрывается в свою тёмную эру, и тогда ошибочно думается, что судьба ненавидит тебя, что ты глубоко несчастен и был таковым всегда.       Чуя помолчал, вдумчиво разбирая сказанное.       — То есть, например, если у человека было буквально чёрное детство, то взрослая жизнь непременно окажется счастливой? По большей части хотя бы.       — Да, наверное. Хотелось бы в это верить.       — Тогда давай верить, — неожиданно легко улыбнулся мальчишка с таким видом, с каким обычно предлагают забавную детскую шалость. Ледяной комок тревожности внутри Осаму невольно потеплел, а глаза насмешливо прищурились.       — Было бы это так просто, Чуя…       — Всё же просто, пока не начинаешь слишком много о чём-то раздумывать.       На это Дазай только согласно кивнул.       — Мне иногда кажется, что мама — это единственное, с чем мне повезло в жизни, — меланхолично поделился Накахара. За изломом его губ явно затаилось немало переживаний.       — Любящая мама — большое сокровище, не так ли? Это самый надёжный и близкий человек, который в принципе может быть, который любит тебя не за полезность и заслуги, а просто так. И она готова помочь в любой беде, разве нет?       — У тебя зато — хороший дом, завидные условия жизни и даже телохранитель. Благодаря родительским деньгам ты, наверное, можешь получить любую вещь и забаву, вряд ли в чём-то отказываешь себе. Тебя окружают влиятельные люди, чья поддержка, знаешь, будет куда полезнее обычных домашних разговоров, во время которых ты просто рассказываешь, как подвернул ногу или какие оценки получил в школе.       «Только вот делает ли это меня счастливым?»       — Семья — это очень здорово, Осаму, — Чуя на секунду вновь поджал губы. — Но без возможности жить хоть на толику хорошо, то есть обеспеченно, близкие люди становятся лишней причиной для беспокойства. Да, мои слова звучат жестоко и мне стыдно за них, однако представь себе, что у кого-то из твоих близких развивается сложное заболевание или тяжёлая травма, допустим, а на руках у тебя нет и трети суммы, что попросит нужный врач. Страдать от бессилия в этой ситуации, наверное, куда страшнее, чем от одиночества. Правда. Мне лучше быть совсем одному, чем постоянно волноваться за других людей, которым я не в состоянии помочь.       «Чуя… Ты не понимаешь, что это такое… Ты не знаешь, как больно чувствовать себя истинно одиноким. Не загадывай такие вещи, умоляю тебя».       Ведь, к сожалению, Вселенная часто улавливает наши запросы до обидного избирательно.       Некоторое время молчали. Осаму вроде и понимал высказанную позицию, но в то же время слишком близкой она ему не казалась — пожалуй, на данном этапе жизни одиночества он опасался больше, чем разбить себе сердце чужой бедой — юношеский ли это максимализм, когда кажется, что переживёшь что угодно? Но воспитанник мафии и не привязывался настолько сильно ни к кому, чтобы страдать вследствие этого… Наверное.       Вырываясь из размышлений, Дазай рассудил, что за время диалога головная боль вполне могла успеть пройти, поэтому чуть приподнялся и впился взглядом в шею друга — получасового контакта должно было хватить, чтобы «гравитация» совсем покинула шарф и тот хоть на несколько миллиметров сдвинулся с насиженного места. Однако увиденное Осаму… испугало?       — Чуя… Тебя дома бьют?       От вопроса мальчишка вздрогнул, словно услышал выстрел пистолета, и, проследив за взглядом друга, в одно мгновение вжал голову в плечи.       — С чего ты взял?..       — Более глупой попытки оправдаться я ещё не видел, — скептически произнёс Дазай, поднимаясь, однако тут же посерьёзнел: — Ты не ответил на мой вопрос.       — Никто меня не бьёт, — негромко проговорил Чуя, отворачиваясь и на ходу поправляя съехавший шарф. Всё же понял, рыжий негодник, даже скрываться не стал… — Так получилось.       — Как получилось? Я не последний для тебя человек и имею право знать, — настаивал воспитанник мафии. Манипуляциям Накахара сопротивляется слабо, а в жизни бы ему этот навык пригодился… Жаль только, что Осаму не станет учить друга этому, иначе и сам лишится прекрасной и крайне простой лазейки достать всё, что его неимоверно интересует.       — Не буду я тебе ничего рассказывать, тоже имею право, — лицо скрылось за прядями рыжих и послушных способности волос, а их хозяин наскоро поднялся, создавая условно безопасную дистанцию. Хвала небесам, что не бросился домой.       — Но ведь… Ты поступаешь совсем не по-дружески… Как же исключительное доверие, которое мы друг другу обещали? — на секунду Осаму, едва не рассмеявшись от того, насколько жалостливым получился его голос, сам поверил в свою реалистичную игру, чего уж говорить о простачке Чуе.       — Прости-прости, я не хотел тебя обидеть! — мальчишка резко опустился на землю перед другом, и губы его от досады сжались в тонкую ниточку. — Я тебе доверяю, просто это… ну, личное. Хорошо, я расскажу, только не огорчайся, пожалуйста.       Дазай поднял внимательные глаза на Чую и принялся внимательно слушать.       Пока рассказывал, Накахара часто делался каким-то потерянным, иногда становился невероятно серьёзным, а временами даже начинал рыдать. Осаму тем временем не знал, как себя вести.       Оказалось, отец Чуи сильно пьёт. Однако и пьянеет довольно скоро, а при появлении дома начинает дебоширить, после чего заваливается в самых разных местах и засыпает, конечно же, мало что помня наутро. Почему мать не забрала двоих детей и не бросилась в бега от такой жизни, Осаму понять не удалось, и факт оставался фактом — поднимали руку в семье не только на рыжеволосого мальчишку (как оказалось, за «несносно убогий» цвет волос), но и похожую на сына мать (за тот же рыжий волос). Тёмненького брата не трогали, может, ещё и потому, что родительница успевала спрятать его между вещей на чердаке либо на заднем дворе, а разгорячённый яростью мужчина не вспоминал о нём.       Разбавляя тяжёлый рассказ, Чуя поделился, что обнаружил свою способность именно благодаря одной из драк, когда отец замахнулся на маму, и само собой вышло в отчаянии броситься на мужчину. Того отшвырнуло к стене, после чего к его лицу припечатали первую попавшуюся табуретку. Двое рыжеволосых родственников благословили бога, когда по пробуждении мужчина никак не мог вспомнить, откуда заработал столько синяков, где сломал нос и кто снёс добрую половину дома. Чуе, правда, после того случая пару дней было тяжеловато ходить — всегда самый скоростной и активный, он едва переставлял ноги, будто работал несколько суток напролёт, так что парочка назойливых соседок даже сделали матери замечание, чтобы оставила ребёнка в покое. Калитка перед их лицами захлопнулась с той же силой, что и некогда прилетевшая в отца табуретка.       Дазай осторожно потянул край шарфа. На тонкой белоснежной шее Чуи протянулась неширокая сине-жёлтая полоса. Довольно свежий след от верёвки.       — Совсем недавно тебя душили, да? — Осаму аккуратно провёл пальцами по синяку, ловя неловкий взгляд рыжеволосого мальчишки. — Где-то я уже видел такие полосы.       — Где ты их мог видеть? — нахмурившись, произнёс друг. — Мне говорили, что в нашем возрасте вообще стоит такие вещи обходить стороной, это, как её… моральная?.. травма на всю жизнь.       — Ну, мы уже не дети малые, тринадцать лет — солидный возраст, — Дазай негромко фыркнул своей иронии. — И да, следы, только уже старые, я видел во-о-от здесь.       И Осаму неторопливо оттянул самый верхний бинт на своей шее, подцепил найденный конец и размотал пару кругов, после чего ослабил ещё немного, наблюдая, как в глазах Чуи нарастает ужас.       — Тебя… Тоже?!       — К счастью или сожалению, нет. Это я уже сам.       Друг несколько мгновений молчал.       — На самом деле, я тоже подумывал однажды задушить себя, потому что больше не могу видеть эти кошмарные пьянки, и издевательства, и слёзы братишки, и вообще… Но насколько же тебе ужасно живётся, что и ты решил умереть так рано…       Дазаю стало стыдно. Просто по-человечески стыдно, как, наверное, ещё никогда не бывало, с учётом того, что эмоций у воспитанника мафии оставалось — по пальцам пересчитать. Если сравнить его жизнь и то, что приходится переносить другу, то выходит, Осаму как сыр в масле катается.       Но Дазай быстро одёрнул себя. Чуе не приходится учиться убивать на настоящих людях. Не приходится видеть, как одной закорючкой на бумаге обрываются десятки жизней. Не приходится слышать крики людей, которых на глазах Осаму пытают — чтобы показать будущему служащему, как следует наказывать предателей и врагов. Чуя видит насилие, но не видит смерть, Чуя отбивается, но не нападает, даже не зная причины. Он страдает, а не заставляет страдать, а последнее бывает в разы хуже и страшнее для детской, да что там детской, и взрослой психики, если человек воспитан добрым, каким Накахара и казался.       Хотеть умереть в тринадцать лет после увиденных кошмаров — обычное дело. Потому что такое не забудешь. А окружающие тем временем надеются, что однажды ты станешь лучше, чем все нынешние служащие мафии, то есть — самым жестоким, самым жутким человеком, тем, кто затмит своим ужасом их всех.       — А кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — неожиданно вырвалось из уст Дазая, после чего он с невинной неловкостью пошутил: — Если вырастешь — в свете твоего последнего откровения.       Чуя отвлечённо фыркнул и приподнял уголок рта.       — Мама видит меня врачом или полицейским. Для моей семьи я стал бы гордостью. Да и заработок в этих профессиях достаточно неплохой, сам подумай.       Дазай в максимально возможных деталях прокрутил в голове сцену, как Чуя спустя десяток лет арестовывает его, страшного и бывалого мафиози. А друг, кажется, был очень рад сменить тему разговора и лёгким движением запахнул ранее оттянутый краешек шарфа. Машинально проследивший за его действием Осаму подумал, что и ему неплохо было бы поправить ослабленные бинты.       — А ты сам чего хочешь в жизни? Не с подачи родителей?       — Не знаю, если честно. Пока думаю последовать маминому совету. Когда вырасту, хочу, знаешь, ну…       Осаму молчал, неожиданно понимая, как забавно звучат детские мечты, если думать о них по-взрослому.       — Хочу попробовать хороший алкоголь.       — Ого, — Дазай не соврал в своей реакции — оказался искренне удивлён. — И что для тебя хороший алкоголь?       — Не та дрянь, которая продаётся пьяницам за последние гроши. Хоть понять бы, из-за чего люди готовы пустить жизнь коту под хвост — ведь начинают зачастую с качественной выпивки, а дальше просто не могут оторваться, пока не помрут от отравления дешманскими ядами. Только вот вряд ли у меня когда-нибудь будет достаточно денег на такой эксперимент.       — Кто знает.       — Ещё новую шляпу хочу, — Чуя бросил на друга скромный и в то же время смеющийся взгляд. — Не чёрную, а коричневую — думаю, что этот цвет мне подойдёт больше. И ещё по размеру.       — Мне кажется, на тебе бы она смотрелась лучше, чем эта. Ты прав, — с наигранной серьёзностью Дазай принялся примерять невидимую новую шляпу, а Накахара, поддерживая игру, заулыбался.

***

      Почти стемнело. Осаму, полный необычайного умиротворения, качался на скамейке в саду и, погружённый в мысли, посматривал на загорающиеся на потухающем синеватом небе звёзды. Они, опасливо прощупывая пространство, незаметно проступали и кучковались в созвездия.       Чуя наверняка сейчас сидит на ступеньке деревянного крыльца и точно так же следит за угасающим небосводом. Отмахивается от назойливых насекомых, зарабатывает их укусы, но не отрывается от наблюдений. Друга успокаивает шелест редких садовых деревьев, ягодных кустов, иногда заставляет помотать головой по сторонам собачий лай или особо громкие голоса соседей, а тёплый летний ветер сосредоточенно перебирает волосы, потемневшие в сумерках, прячущих их обладателя от большого враждебного мира под своими ночными крыльями. Уж Чуя точно знает, как называются эти хаотичные группки звёзд далеко-далеко в необъятном космосе — не зря он так много внимания, по его старым словам, уделяет их созерцанию.