Жалящая боль (Sting)

Если подумать, первый год Лэнса в Гарнизоне прошел не так уж и плохо. Ему правда нравилось то, чем они занимались на уроках, чего раньше никогда не было. Ведь буквально все они были о науке, технологиях и искусстве полета. Что. Было. Обалденно. Никакой больше бесполезной истории или математики, если только они не были нужны для конкретной цели. Конечно немного портило картину то, что его распределили в пилоты грузовых шаттлов, а не боевых, но это было платой за то, что он начал учиться на неделю позже теста. Но хей, он все равно будет ЛЕТАТЬ! А его сосед по комнате был лучшим! Когда он приехал и в первый раз открыл дверь в свою комнату, он вскрикнул, когда его приподняли от земли в крепких объятиях и в бесконечном потоке слов а-ля "Привет! Ты должно быть Лэнс, а меня зовут Ханк! Я твой сосед! Добро пожаловать в Гарнизон! Я беспокоился, что ты не появишься и мне придется жить одному весь семестр, что было бы печально... " выкрикнутых ему в ухо. Как потом стало понятно, Ханк был лучшим другом, о котором можно только пожелать. Сначала Лэнс делал все, чтобы держать Ханка на расстоянии вытянутой руки, как и всех остальных, но в этом парне было что-то, что всегда удивляло и трогало Лэнса в самом лучшем значении этого слова. Для начала парень был большим гениальным плюшевым медведем. Серьезно. Он мог решать сложнейшие уравнения в уме и помнил ВСЕ, что было на уроках. Не записывая это. Как бы. Кто так вообще умеет? И он так же не хвастался этим. Он всегда мог помочь Лэнсу с его заданиями по инженерии. Все эти технические вопросы просто не укладывались у Лэнса в голове. Он был больше человеком действия. А не устройством этого действия. Но, когда объяснял Ханк, все становилось сразу понятно, и Лэнс больше не чувствовал себя идиотом. Но не из-за этого Лэнс смог открыться Ханку, несмотря на свои принципы. Может из-за того, как Ханк распрашивал о нем в ненавязчивой манере, но в то же время с искреннем интересом. Может из-за того, каким открытым был сам Ханк в его мыслях и эмоциях, никогда не смущаясь говорить Лэнсу, что он думает. Но даже так у Лэнса ушла большая часть семестра, чтобы наконец рассказать Ханку настоящую причину, почему он начал учиться на неделю позже и чтобы показать ему свою левую руку. Правда открылась во время одной из их полуночных вылазок. Не важно, куда они выбирались - в город или просто на крышу -, приходилось целый день уговаривать Ханка, чтобы он согласился пойти с Лэнсом. Скрытность не была его сильной стороной, а нарушение правил - любимым занятием. Но ночь была чистой, а погода - удивительно теплой для осени, так что Лэнс решительно должен был попасть на крышу и посмотреть на звёзды. Когда они наконец достигли цели после нескольких фальстартов, когда Ханк забывал то одно, то другое, они обнаружили, что кто-то уже в одиночку занял их место. Было слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-то, кроме темного силуэта. Лэнс уже собирался сказать этому кому-то свалить, но Ханк остановил его, предположив развернуться и уйти самим, потому что это мог быть учитель, который ждёт здесь таких вот, как они. И в этом был смысл. Так что вместо того, чтобы прогнать незнакомца, Лэнс провел их вокруг на другую сторону крыши вне зоны слышимости и видимости того человека. Они просто некоторое время там сидели, ничего не говоря. Чем дольше они там сидели, тем больше Ханк расслаблялся, а Лэнс наоборот все больше напрягался. Он уже некоторое время думал открыться своему новому другу, и хотя он не планировал, чтобы эта ночь стала той самой, он понял, что хочет быстрее разобраться с этим, чувствуя, как чистота и широта неба над ними, что делала его проблемы такими незначительными, подталкивала его раскрыться. - Хей, Ханк, - он услышал, что начал говорить прежде, чем принял решение вообще что-то сказать. - Помнишь, как я начал учиться на неделю позже, чем все остальные? Для Лэнса его голос звучал удивительно спокойным с учётом того, что он собирался рассказать, но Ханк почувствовал энергетику того, что грядет, поднимаясь и поворачиваясь к Лэнсу, скрестив ноги в паре сантиметров от Лэнса. Не желая видеть лицо Ханка, когда он все скажет, Лэнс не двинулся со всего места, подложив руки под голову. - Я попал в больницу, - продолжил он. Зная, что этого было недостаточно, но впервые не находя слов, чтобы уверенно продолжить. - Воу. Это отстой, братан. Что случилось? - спросил Ханк. Справедливый и ожидаемый вопрос. - Я... Ну. Я раньше резал... В ночь перед началом учебы я зашёл слишком далеко и попытался убить себя, - это и была вся правда. Это звучало словно мимоходом оброненная фраза. Но Лэнс знал, что пока этого достаточно. Он все ещё не мог заставить себя посмотреть на Ханка, но ему казалось, что он мог услышать любой звук на несколько миль вокруг. Сначала Ханк ничего не сказал. Непроизвольное постукивание пальцев по крыше прекратилось, и он резко вдохнул, задерживая дыхание. И внезапно Лэнс пожалел о всех своих принятых решениях. Почему он вообще подумал, что это хорошая идея все рассказать этому парню? Почему он вообще решил поступить в Гарнизон? Космос был прекрасен и так далее, но стоило ли оно того? Ещё не поздно было уйти и стать отшельником, всегда был такой вариант. Но все равно рассказал Ханку, и он все ещё не дышал. Как только Лэнс подумал, что готов сдаться, что его захлестывает страх, Ханк выдохнул. - Воу. Что ж, я рад, что не вышло, - был ответ, который практически заставил Лэнса прослезиться. В нем не было отвращения или страха. Конечно, он был удивлённым. Даже шокированным. Но было очевидно, что Ханк имел в виду, что сказал. - Ага. Я тоже, - ответил Лэнс, чувствуя, как губы расплываются в улыбке, и поворачиваясь, чтобы посмотреть на Ханка. И он правда имел это в виду. Он не осознавал это до последнего. Но это было так.

________________________________

Первый год в Гарнизоне у Кита прошел как и следовало ожидать. Днём всё было нормально. Все поняли, что лучше не связываться этим Китом и с его настоящим природным талантом, а когда он доказал, что лучший пилот в классе, учителя тоже перестали донимать его, пока он делал, что требовалось. Так что большую часть дня он проводил за уроками, тренировками, занятиями и попытками избежать людей, что решили либо подружиться с ним, либо поссориться. Но с ночами была проблема. Пока не стало слишком холодно, большую часть ночей он проводил на крыше. Однажды он забрел туда случайно, когда ему было особенно одиноко. Даже если он не видел Плутон, он знал, куда примерно смотреть из уроков астрономии, и ему было приятно думать, что, может быть, сейчас он смотрит на Широ. Но многие ночи он не смотрел в сторону Плутона и корабля Широ. Иногда он просто смотрел на звёзды. Он понял, что мысли о том, что они такое, какова их природа, какова природа Вселенной в общем и целом, всегда приносили ему то умиротворение, которого он не мог почувствовать когда-либо ещё. Было что-то в этой бесконечности. Она была тут, прямо над ним, только руку поднять. Скоро он вырвется из этой атмосферы, чтобы исследовать солнечную систему, чёрт возьми, может даже больше, если повезёт . Находить неведомые миры. Он больше не будет заперт на одной планете. Вселенная была такой быстрой, такой невозможной, и его грела мысль о том, каким маленьким он был по сравнению с ней. Если он не отвлекал себя ночным небом, он ворочался в кровати, пока сон не одолевал его. Но чаще всего этот сон был о бледно-синих линиях и человеке, что их нанес. Как мог его соулмейт бросить его? Почему, в конце концов, ему было наплевать на другого человека на конце этой связи? Ему точно уже было все равно. Ему не нужно было с жить с этими вечными полосами на руке, напоминающими о навсегда разорванной связи. Ему не нужно было жить с постоянным напоминанием о том, что человек, который должен был любить его несмотря ни на что, никогда не прочитает те слова. Даже если они зажили за весь этот год, превращаясь из ярко-красных, в бордовые, а потом белесо-белые, на пару оттенков бледнее его обычного оттенка кожи, он возненавидел эти шрамы. Слова, в которые они складывались, были лишь болезненным напоминанием. Напоминанием о человеке, которого он потерял, так и не встретив. Напоминание о том, как один раз его эмоции пересилили и вырвались наружу. Напоминание о правде. Что он любил того человека. Каким-то образом. Каким бы невозможным это не казалось. Напоминание о страхе и гневе, что тот человек приносил. Но по большей части этот человек и длинная синяя полоса на его руке, что иногда, казалось, все ещё болела, напоминали ему, что он был один. Он не мог заставить себя ненавидеть эти синие шрамы. Они не были его, чтобы ненавидеть. Они принадлежали другому человеку. Он никогда не успокоится из-за того, что они значили, но не мог ненавидеть ни эти отметки ни того, кто их оставил. Но буквы были его. И он ненавидел их за это.