Жалящая боль (Sting)

Лэнсу потребовалась примерно неделя, чтобы понять, что он всё ещё жив. По большей части из-за того, что он все время спал, или его накачивали таким количеством обезболивающих, что он не чувствовал руку. Вид его руки без бинтов заставил его первый раз полностью проснуться. И не длинный ужасный как у Франкенштейна шов, сшитый черными нитями, выбил его обратно в реальность. Не он выбил воздух из его лёгких. Это было три слова, что появились выше всех. Три бордово-красных слова, что расползались маленькими аккуратно высеченными буквами по его внутренней стороне запястья. Прямо поверх всех им нанесенных шрамов. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ Там. На его руке. Реально там. - Тебе повезло, ты знаешь? - сказал медбрат, что заново перевязывал предплечье. Его голос был слишком непосредственным, чем нужно. Что на это можно сказать? И о чем он вообще? Что Лэнсу повезло, что он остался в живых? Или потому что на его руке, на его запястье были те три невозможных красных слова? Лэнс только неопределенно кивнул в сторону медбрата, неотрывно глядя на появившиеся слова, пока их не закрыло бинтом. Медбрат продолжал болтать, рассказывая, что если он будет хорошо себя вести, то его отпустят домой уже завтра. - Хотя тебе конечно придется обязательно три раза в неделю посещать терапевта в Гарнизоне, и дважды в неделю к тебе будет приходить врач, чтобы проверять швы и снимать их, когда рана полностью заживет. А у тебя их много, парень, - продолжил медбрат, и его голос стал серьезнее к концу. - Простите, - сказал Лэнс, наконец вспоминая о голосе. Он не был уверен, почему именно извиняется, но все равно сделал это. - Не передо мной тебе нужно извиняться, - хохотнул парень и кивнул в сторону двери. Черт. Сквозь стекло он мог видеть испуганное лицо Виенны, а также уставшее и обеспокоенное лицо мамы позади младшей сестры. Тяжело сглатывая подступившую волну вины, он улыбнулся так широко, как смог, помахав им свободной рукой. Только сестра махнула ему в ответ, теряя терпение и открывая дверь, чтобы кинуться к нему. Неизбежный разговор прошел так хорошо, как и ожидалось. Медбрат поспешно вышел после внезапного вторжения, оставляя Лэнса на милость слез сестры и крепкой хватки мамы за его перебинтованное запястье. Его собственных слов в разговоре было минимум, они сводились к повторению "простите" раз за разом с разной инотацией и разным количеством пролитых слез. Он не мог даже злиться на то, что ничего не вышло. Он не мог даже удивляться силе их реакции. Как бы он не ожидал их, он понял, что было честно, что они были расстроены. Как выяснилось, Виенна нашла его, так как ее комната была ближе всех к ванной, и она услышала всхлип. Миранда и папа были дома. Выяснилось, что они менялись, проводя с ним каждую ночь, однако Виенна, после того, как нашла его в таком состоянии, наотрез отказалась оставлять Лэнса, и настолько сильно переживала о нем, что ей даже разрешили пропустить школу. Вскоре разговор сошёл на нет, когда Лэнс наконец убедил маму, что он всё равно едет в Гарнизон. Ему в последнюю очередь хотелось провести все дни дома, пока его семья следит за ним, ходя вокруг него как по стеклу. К счастью, теперь, когда он проснулся и нормально себя чувствовал, он смог уговорить маму и сестру поехать домой и поспать там, чтобы утром сразу забрать его и всей семьёй отвезти в Гарнизон.

________________________________

Киту потребовалась примерно неделя, чтобы понять, что его соулмейта больше нет в живых. Это не было внезапным озарением. Он не разозлился. Он даже не заплакал. Он просто.... Опустел. Почти все вокруг него уловили энергетику, которую он излучал. Никто даже не пытался познакомиться с ним. И он не мог их винить. Он просто был странным парнем в перчатках без пальцев, который разговаривал с людьми только когда это было необходимо. Даже с сокомандниками. По крайней мере, до сих пор. Теперь он был по-настоящему одинок на этой планете. Широ был где-то в космосе на пути на окраину галактики. А его соулмейт.... Умер. Просто умер. Так что нет. Он даже не пытался запомнить имена членов своей команды. Даже если немного сожалел об этом. Нет. Ему было наплевать на громкого надоедливого пилота грузовых шатлов, что начал появляться на нескольких его уроках через неделю или около того после начала года, весь такой полный жизни и энергии. Он привык быть один. Ему всегда больше нравилась компания самого себя, в которой он мог сосредоточиться на том, чего хотел, а не слушать громкие бесполезные разговоры тех, кто был вокруг него, и волноваться, что он кого-то расстроит или сделает что-то не так. Но за последние пару лет он привык к мысли, что там есть кто-то, кто связан с ним несмотря ни на что, даже если они никогда не виделись. Не осознавая этого, он начал волноваться о том человеке с другой стороны синих полос на запястье. Как бы странно это ни звучало, он правда переживал. Пока он рос, он всегда был осторожен, никогда не желая беспокоить кого-то своей болью. Но за последние два года он стал благодарен за боль, что делил с кем-то неизвестным. Не за саму боль. Он все ещё не понимал, как кто-то может осознанно ранить себя, наоборот за то, что эти бледные полосы на его запястье могут значить. Он давно понял, как хорошо, что этот кто-то не должен был выносить всю эту боль в одиночку, и Кит надеялся, что тот кто-то тоже это понимал. Но теперь все было по-другому. Теперь он был совершенно один.