Черное и белое

      Я всегда считала, что самое раздражающее в людях — когда человек постоянно опаздывает. Но так сложилось, что в последние две недели эта черта была присуще и мне.       К удивлению отца и госпожи Чон, у меня все валилось из рук, я уже несколько раз получала мелкие ожоги, когда, стоя у закипевшего чайника иногда настолько сильно задумываясь, что не замечала, как рука случайно касалась раскаленного металла. На пальцах каждый день появлялись мелкие порезы от бумаги, ножа и однажды даже линейки.       Госпожа Чон осыпала меня вопросами все ли со мной в порядке или же, может быть, что-то случилось, но на каждый ее вопрос я отрицательно качала головой и уходила от ответа.       На самом деле нет, все не в порядке. Потому что каждую ночь я ворочусь на кровати, раз за разом возвращаясь к тому дню, когда почти две недели назад меня целовал старший брат, у которого уже совсем скоро должна состоятся помолвка. В каждом сне — обрывки фраз, счастливая Херин в свадебном платье, учащенное дыхание брата и запах сигаретного дыма от его рук, которыми он меня удерживал, блуждал по спине, буквально прижимал к себе.       И это казалось не просто неправильным, это казалось диким, чем-то далеким, будто случившееся было не со мной. Только не со мной.       Поначалу я пыталась убедить себя, что в порядке — брат всего лишь сорвался на мне, это я его спровоцировала. Красным платьем, откуда-то взявшейся самоуверенностью. Фактом того, что я дочь низкой женщины.       Я думала, что все станет на свои места — взаимная неприязнь, которая с каждым днем перерастала в хроническую ненависть. Думала, что, когда в следующий раз увижу его, брат лишь раздраженно скривит губы, выплюнет какие-нибудь гадкие слова.       Но, когда Чонгук спустя несколько дней после того случая появился в родительской квартире на ужин, он впервые избегал моего взгляда, молчал, старательно делал вид, что меня не существует. И я не знала, как себя вести. Не знала, каково это, когда вместо привычного отвращения — пустота. Абсолютное напускное ничего.       — Чжун-а, — послышался голос госпожи Чон откуда-то со стороны дверей в гостиную.       Я обернулась, попутно роняя пустую лейку, которой поливала цветы. Один из цветков в горшке был ужасно сильно перелит водой, и я начала растерянно пытаться это хоть как-то исправить.       — Милая, оставь, — мягко перехватив мои руки, госпожа Чон взглянула в мои глаза.       — Простите, я не заметила, — промямлила я в ответ.       — Разве это так важно? Это поправимо, я сама этим цветком займусь, — отложив его куда-то в сторону, женщина повела меня к дивану, — куда важнее ты. Что с тобой происходит, солнышко, в последнее время? Ты сама не своя.       Я же лишь привычно молча покачала головой. Руки, после моих попыток исправить ситуацию с цветком, были немного перепачканы землей, и я стала собирать ее в маленькие комочки на ладони.       Не знаю, сколько времени мы так просидели с ней, но в какой-то момент она меня просто притянула к себе и стала своими теплыми ладонями гладить по голове. Я стала цепляться за нее руками, отчаянно ища в ней что-то неведомое даже мне самой, мне было впервые за столь долгое время настолько спокойно.       До этого меня пугало то, что произошло между мной и Чонгуком, настолько сильно, что иногда трясло, било в мелкой нескончаемой дрожи, но теперь это казалось не таким страшным, не таким реалистичным. Теперь я думала, что взглянуть на Хёрин — это не так бессовестно, не так подло, ведь фактически это не я целовала его, а наоборот. И часть вины медленно отступала. Чонгук не украл мой первый поцелуй, не сделал чего-то по-настоящему непоправимого — всего лишь поцелуй, который, уверена, для него уже ничего не значит. И я совсем уже не хотела думать о чём-то нечитаемом на дне его глаз, о чём-то, о чём он молчал, сидя на ужине в столовой.

***

      Я не заметила, как уснула. Только когда кто-то мягко коснулся плеча и немного стянул шерстяной плед.       — Милая, уже вечер. Вставай, а то ночью не сможешь уснуть.       Госпожа Чон сидела на краю дивана, и в сумерках я не сразу заметила абрикос в ее руках.       Я улыбнулась — видимо, она сходила в магазин за моими любимыми фруктами в то время, когда я спала. Женщина, завидев мою реакцию, тут же просияла.       — Мы с отцом даже предположить не можем, что с тобой было, но самое главное, что наша девочка вновь становится собой. Когда придет время, обязательно расскажи мне, — с этими словами она поцеловала меня в макушку в то время, как я откусила от абрикоса небольшой кусок.       — У меня очередное собрание насчет книги, — добавила госпожа Чон, когда я стала подниматься с дивана, — поэтому, Чжун-а, ты не сходишь к госпоже О отнести несколько кусочков пирога и пару книг, которые она просила занести?       Я согласна кивнула, припоминая хоть что-то о госпоже О. Единственное, что я помнила, это то, что пожилая женщина живет этажом выше и то, что они иногда с госпожой Чон встречались, проводя вечера за чтением книг.       Немного перекусив на кухне, я проводила госпожу Чон и стала искать свою толстовку, чтобы сходить к пожилой даме.       Вычурная дверь этажом выше так и кричала о том, что владелец квартиры обожает различный антиквариат. С трудом отыскав кнопку звонка и попутно пытаясь не уронить книги с пирогом, я молилась о том, чтобы дверь открыли как можно скорее, иначе пирог госпоже О явно не попробовать.       — Госпожа О, как вовремя, — буквально ввалившись в квартиру, стоило приоткрыться двери, я замерла на месте.       Передо мной стояла явно не пожилая дама. Высокий парень с русыми волосами вопросительно разглядывал меня в ответ.       — Ба, это к тебе, — бросив куда-то в сторону гостиной, он двинулся по холлу, словно происходящее его мало волновало, и каждый день к ним врывались люди с пирогами и книгами.       — Боже-боже, — кряхтела пожилая дама, едва завидев меня, — милая, проходи.       Я кивнула и стала разуваться. Мимолетно взглянув на свои ярко-розовые тапки, я стала против воли краснеть — обычно я не позволяла, чтобы меня кроме родителей кто-то заставал в подобном виде. Но с другой стороны этому парню было откровенно все равно, что немного и успокаивало.       — Вот негодник, — госпожа О все недовольно качала головой, — скажи, он с тобой хоть поздоровался?       Я же лишь скромно улыбнулась, но и это, казалось, не успокоило даму.       — Я его еще научу манерам, — все ругая на чем свет стоит своего внука, женщина против моих протестов ставила чайник на плиту. — Я настояла, чтобы его родители перевели его в вуз в столицу, сюда. Знаешь ли, это ныне крайне важно при поиске работы, хотя куда ему уж до поисков — унаследует бизнес отца и на этом конец. Но все же послушали они старую бабку, что образование это не самое последнее дело.       Я вновь улыбнулась, слушая госпожу О, и из вежливости решила поддержать ее тираду:       — А на каком он курсе?       Меня удивило то, что студента решили перевести почти уже к концу учебного года, ведь на дворе уже ноябрь, другое дело бы в самом начале — в марте.       — На первом только, — покачала головой госпожа О, словно и в этом винила внука, — только весной школу закончил, а решил поступать почему-то в Пусан. Сколько не отговаривали его ни родители, ни я — впустую. А тут я недавно опять решила затеять этот разговор и, к удивлению всех, он согласился. Правда сначала протестовать начал его отец, но его-то усмирить проще простого.       Посмеиваясь, женщина, игнорируя мои протесты, раскладывала сладости на столе, а затем стала наливать чай.       — Сейчас, подожди я его позову, пусть как подобает гостью поприветствует, а то воспитанием не может похвастаться, знаешь ли.       С этими словами госпожа О удалилась в сторону комнат, после чего спустя несколько минут вернулась обратно, выглядев при этом вполне собой довольной, из чего можно было сделать вывод, что она добилась своего.       Ее внук появился еще спустя какое-то время. С кислым лицом он уселся напротив меня.       — Привет, меня зовут О Сехун.