Механизмы

      Несмотря на то, что «Мародеры+1» хотели провести лето вместе, им пришлось разделиться после дня рождения Альберта. Джеймс и Сириус поехали домой, Гвен осталась в Гамбурге. После того, как она чуть не утопила Блэка, девушка решила заняться тренировками дара.       Жаркий август не способствовал ее продуктивности. Постоянно хотелось охладиться в бассейне или лежать в постели на горячих простынях в позе морской звезды. Но у Гвен была цель, и она с когтевранским упорством шла к ней.       Для начала ей нужно было научиться входить в свое подсознание по собственной воле, а не по желанию кого-то свыше. Судя по дневникам, переданным Гидеоном, эта способность достигалась медитациями. Нужно было очистить разум от посторонних мыслей и сосредоточиться на локации. На какой конкретно, сказано ничего не было. Кажется, для каждого Ротшильда было свое место, в которое он мог возвращаться душой, но тогда как объяснить, что каждый раз подсознание Гвендолин выглядело по-разному: голубая гостиная, поле, черная и белая комнаты, где она общалась с собой же.       — Место одно и то же, это даже не место вовсе, а что-то вроде свободного пространства, — пыталась объяснить ей Ульрика. — Ты можешь видоизменять его так, как хочешь, так как того требуют обстоятельства. Но ты не можешь выдумать локацию, она обязательно будет вырвана из твоей памяти. Попробуй.       Гвен выдохнула через рот, усаживаясь в позу лотоса (медитация ассоциировалась у нее именно с таким положением), на что Ульрика фыркнула, закатив глаза. Подобное она считала позерством и лишней тратой энергии.       — Сосредоточься на дыхании или сердцебиении, — коротко пояснила женщина, покрутив в руке бокал с красным вином. Она всегда пила, когда скучала, а попытки племянницы обуздать свой дар начинали надоедать, ведь прогресса давно не наблюдалось.       «Вдох, выдох, вдох, выдох…почему же так жарко. Черт, нельзя отвлекаться! Выдох, вдох…такое чувство, будто я учусь дышать, а не входить в подсознание…»       — Прекрати думать, Гвен! Хоть раз в жизни! — прикрикнула Ульрика, слыша мысли Гвендолин в своей голове.       Ротшильд попыталась еще раз. А потом еще и еще, но ничего не выходило. Она упала на спину, закрыв лицо ладонями, и жалобно захныкала. Бессилие ее раздражало.       — Я не знаю, чем тебе еще помочь, мартышка, — сказала Ульрика, допив залпом остатки красного. Она была уже достаточно пьяна. — Может, это просто не твое.       Она ушла, оставив Гвен одну в голубой гостиной. Той самой, которую девушка видела, впервые попав в мир своего разума, где встретила отца и сыграла с ним партию в шахматы.       Она встала и подошла к шахматной доске, стоящей возле окна. Оглядев ряды черно-белых фигур, она взяла лишь одну из них. Гладкий белый резной ферзь. Гвен покрутила его в руках.       Это не могло быть «не ее», просто не могло. Это ведь ее подсознание, ее дар, ее особенность, которую она не могла потерять. В семье, полной гениев и выдающихся волшебников, она не могла быть просто Гвенни — девочкой, у которой не получилось стать кем-то стоящим.       Разозлившись на саму себя, Гвен бросила взгляд в зеркало резного трюмо. Из носа сочилась кровь, Ротшильд заметила, как начало шуметь в голове. Спокойствие и медитация с ней не работают, видимо, ее разум готов сотрудничать исключительно в состоянии лихорадки.       Открывает глаза Гвен с широкой улыбкой на лице. У нее получилось. Остается совсем немного — научиться входить в это состояние без самобичевания и гнева. Оглянувшись вокруг, она понимает, что находится в гриффиндорской гостиной. Помещение было пустым, единственным источником света был горящий камин.       Гвен осторожно провела ладонью по бархатному подлокотнику дивана и уселась на него во всю ту же позу лотоса. Она была одна, а такое было впервые.       — Здесь свободно? — с легким смешком в голосе спросил Ремус, неожиданно оказавшийся позади Ротшильд. Он чуть нагнулся над диванной спинкой, чтобы сказать это ей прямо на ухо.       Гвен чертыхнулась. Конечно, использовать свое подсознание, чтобы без последствий проводить время с Ремусом, было крайне заманчивой возможностью. В настоящем он бы гулял со своей ненаглядной, и Ротшильд не было бы так больно, потому что в ее голове всегда был бы свой личный Люпин, который, несмотря ни на что, останется с ней. А потом это показалось ей неправильным, даже извращенным, и ей стало противно от самой себя.       Теперь она хотела, чтобы разум выплюнул ее обратно в суровый мир, где Лунатик ее игнорирует, лишь бы не чувствовать себя так паршиво от собственных грез.       — Занято, — буркнула Гвен, зажмурив глаза. — Нужно представить кого-нибудь другого, я ведь контролирую этот мир.       — Но ты не можешь контролировать свои чувства, — сказал Ремус (или его физическая оболочка).       — Это звучит, как фраза из бульварного романа, — отрезала Гвен. — Настоящий Ремус бы так никогда не сказал.       — Гвен, я здесь лишь для того, чтобы ты рассказала обо всем, что чувствуешь, чтобы потом тебе было легче отпустить.       — О да! И именно поэтому ты выглядишь настолько хорошо! — всплеснула руками Гвендолин.       Темно-зеленый свитер, надетый поверх рубашки, идеально сочетался с голубыми глазами, которые во сне Гвен были даже ярче. Красивые черты лица, слегка вьющиеся волосы в беспорядке. Даже шрамы, выглядевшие как молочно-бежевые росчерки, ничуть не портили его внешность.       — Я не могу ничего поделать с тем, что ты идеализируешь меня в своей голове, — сказал он, но улыбнулся. — И все же, я готов тебя выслушать.       — Мне нечего тебе сказать, — безэмоционально ответила ему девушка, вскинув левую бровь. — Может, пришлешь вместо себя кого-нибудь действительно полезного?       Ремус резко встал с дивана и отошел к камину, сложив руки на груди.       — Кого, например? Сириуса? — голос его звучал слишком правдоподобно обиженным. Это ведь она сама в глубине души хотела, чтобы он ревновал ее. Как же низко, Гвендолин, и глупо.       Гвен дернулась. Перед глазами проплыли картинки того странного августовского вечера, когда она предстала перед Блэком абсолютно нагая без каких-либо стеснений. Она выключила здравый смысл всего на пару часов, и автопилот привел ее прямиком в койку Сириуса Блэка.       — Не приплетай это сейчас, все совершают ошибки. Я же не попрекаю тебя твоими интрижками с Макдональд.       Девушка уже позабыла, что юноша перед ней не настоящий, а лишь ее же спроецированные воспоминания. Одна из хитростей подсознания — если погрузишься слишком глубоко, потеряешь связь с реальностью.       — Это не одно и то же. Мэри — моя девушка, и я не представляю кого-то другого на ее месте, — с усмешкой сказал Люпин, а Гвен покраснела и отвернулась.       — Настоящий Ремус никогда бы не стал меня осуждать за этот глупый поступок, — сказала она, пытаясь поверить в собственные слова.       — Но, тем не менее, ты постараешься сделать все, чтобы я об этом не узнал и не разочаровался в тебе, не так ли?       Гвен промолчала, поджав губы. Нужно было выбираться отсюда. Обычно, она забирала какую-то вещь и сразу выходила из собственного внутреннего мира. Девушка забегала по комнате в поисках чего-нибудь, что могло бы вытащить ее отсюда.       — На, возьми, — сказал Ремус, стягивая с себя свитер. — Обещают холодную осень.       Ротшильд забирает вещь почти рефлекторно, не задумываясь, словно больше не может контролировать собственные телодвижения. Глаза тут же наливаются тяжестью, и когда когтевранка находит в себе силы их открыть, вокруг уже иная обстановка — голубая гостиная с картинами маринистов на стенах. Она сжимает мягкую ткань в руках, осознавая, что окончательно запуталась.

***

      Гвен была взволнована перед новым учебным годом. Он был последним, и девушка ожидала, что он будет самым лучшим, ведь перед ней стояло множество задач. Она должна была безупречно сдать ЖАБА, расширить клиентскую базу и вместе с тем ассортимент и, при всем при этом, наслаждаться каждой минутой в Хогвартсе — велика была вероятность того, что она больше туда не вернется.       В купе Хогвартс-Экспресса громко болтали Ясмин и Шарлотта. У них было предостаточно новостей после целого лета, проведенного врозь, поэтому заклятым подружкам было, чем поделиться.       Гвен скучающе наблюдала за быстро сменяющимся пейзажем за окном, ругая себя за то, что не поборола свою неловкость и не села в купе к Мародерам. Там бы ей точно не пришлось рассматривать ели в попытке себя чем-то занять. Но вся эта ситуация с ее отвергнутыми чувствами и той дурацкой ночью, когда она вела себя, как…крайне неподобающе…Это вынуждало ее избегать ребят и прятать себя за спинами однокурсниц, которые, к счастью, не были против ее компании, ведь, по сути, Ротшильд представляла собой предмет декора на их фоне.       В дверь купе постучали, и маленькая часть души Гвен надеялась, что это был кто-то из ее фаворитов Гриффиндора, но вскоре на пороге появился Гарри Гарфилд в идеально отглаженной черной рубашке и с волосами, уложенными так, словно он и не старался выглядеть совершенно.       По кокетливой улыбке Шарлотты Гвендолин поняла, что этот год обещает быть очень интересным, но Гарри не обратил на флиртующую девушку никакого внимания, лишь серьезно посмотрел на Гвен и сказал:       — У нас собрание старост. Ты идешь?       У Ротшильд совсем из головы вылетел тот факт, что с новым учебным годом ее обязанности старосты не перешли на кого-то другого. Значок и вовсе все лето пролежал в тумбочке когтевранской башни, и Гвен очень надеялась, что он оттуда никуда не делся. Девушка нервно кивнула и начала копаться в сумке в поисках ежедневника. На собраниях на них обычно вываливалась уйма информации, которую стоило конспектировать даже подробнее, чем лекции профессора Бинса. Найдя нужную книжку, где на корешке золотым были выведены ее инициалы, она выскочила из купе, попросив однокурсниц не скучать без нее. Они с Гарри быстрым шагом двинулись к купе старост.       Гарфилд выглядел напряженным, он шел, засунув руки в карманы брюк и рассматривая коврик в коридоре поезда.       — Все в порядке? — решила поинтересоваться Гвен, взволнованно косясь на однокурсника. Они не были друзьями, но все же общая служба сделала из них хороших приятелей и союзников. А ими всегда стоило дорожить.       — Сейчас объявят, кто будет главными старостами, — сухо отозвался он, прикусывая щеку.       — Надеешься получить эту должность? — улыбнулась уголком губ Гвен. — Какая-то ворона нашептала мне на ушко, что преподавательский состав и директор решили сделать избирательный процесс более демократичным, поэтому мы будем голосовать.       — Именно поэтому я и нервничаю, — отозвался Гарри. — Мне не тягаться с популярностью Тозиера. Все буквально смотрят ему в рот, когда он говорит! Чертов очаровательный змей!       Гвендолин бесшумно рассмеялась. Ричард Тозиер был самым адекватным слизеринцем из всех, кого она знала лично. По крайней мере, ни его самого, ни его семью она не подозревала в наличии черной метки на руке, поэтому его кандидатура, как главного старосты мальчиков, ни в коем случае ее не смущала. С другой же стороны, с Гарфилдом у нее были более близкие отношения, к тому же они были однокурсниками, и иметь друга с таким влиянием на профессоров было бы очень выгодно для Гвен, промышляющей не самой законной деятельностью в стенах школы.       — Если тебя это утешит, мой голос будет за тебя, — улыбнулась Гвен.       — На мой даже не рассчитывай, — парировал Гарри с ухмылкой. — Ты слишком часто нарушаешь правила для старосты, Ротшильд.       Гвен не обиделась. Это место ей было не нужно, и без того полно проблем и ответственности, но все равно стало неприятно. Тем не менее, она попыталась загладить легкую неловкость шуткой.       — А может ты просто приметил себе какую-то красотку в помощницы?       — Я просто уверен, что выиграет Эванс, но тягаться с Поттером за ее внимание мне не очень-то хочется, — поморщился юноша.       Девушка хмыкнула. Ей заранее жаль всех тех парней, которые решат пригласить Лили на свидание или хотя бы просто потанцевать на выпускном. Сохатый не оставит от них живого места, особенно после того, как переписывался с Эванс все лето, храня ее письма под подушкой, потому что, по его словам, слова пахли Лили и любовью.       Они подошли к нужному купе и вошли без стука. Гарри, как истинный джентльмен, пропустил даму вперед. Гвен ему мило улыбнулась, чуть развернув голову в его сторону, но стоило ей вернуть ее в обычное положение, как она столкнулась взглядом с Ремусом, стоящим возле окна. Он смотрел на когтевранцев, нахмурившись и сложив руки на груди.       Ротшильд кивнула в знак приветствия и встала рядом с Гарри, который уже вовсю болтал со старостой Пуффендуя о предстоящих «выборах». У Гвен же была возможность рассмотреть собравшихся и принять решение, за кого отдать свой голос. Один из них она уже пообещала Гарфилду и не собиралась отрекаться от своих слов, ведь он прекрасно подходил на эту роль. А вот среди семикурсниц-девочек Гвен не могла найти подходящего варианта.       От слизеринцев была Каролина Паркинсон, которая раздражала Гвен своей чрезмерной болтливостью, недостойной золотого значка на груди. Она была одной из любимых учениц Слизнорта, потому что рассказывала старому сплетнику все секреты замка. От Пуффендуя была Тэмми Симпсон, в целом, славная, но слишком застенчивая, чтобы руководить. Гриффиндор представляла Лили Эванс, которая подошла бы идеально, но стоило Гвен представить истерики Поттера по поводу того, что его предмет вожделения проводит с МакГонагалл больше времени, чем с ним, как ее кандидатура уже не выглядела такой подходящей. А от факультета умных и находчивых была сама Ротшильд, и она была на сто процентов уверена, что не соберет и парочку голосов с такими конкурентками.       Одними из последних в купе зашли старосты изумрудного факультета. Компания что-то бурно обсуждала, Паркинсон громко смеялась. Видимо, ребята рассказывали, что произошло за летние каникулы. Сейчас это было темой номер один. Гвендолин бросила короткий взгляд на уже знакомые лица, не обратив внимания на новобранцев. Ровно пока рядом с ней не остановилась чья-то фигура, и она не услышала:       — Добрый день, Гвендолин. Чудесно выглядишь, лето на родине пошло тебе на пользу.       Регулус сопровождал эти слова милой улыбкой, которая незнающему его человеку показалась бы даже приятной и искренней. Ротшильд цепляется взглядом за нее, потом замечает тонкий шрам на идеально ровной коже щеки (ее работа), а потом находит пронзительные серые глаза в прищуре, ожидающие ее ответа. Гвен вдруг показалось, что он все знает. Абсолютно все, всю ее подноготную. Таким цепким и устрашающим стал его взгляд.       Блэк изменился, и дело было не только в увеличившемся росте, изменившейся стрижке и новой одежде. Что-то внутри у него прошло тяжелую метаморфозу, он словно повзрослел или даже сразу постарел на несколько десятилетий. Перед ней стоял не шестнадцатилетний мальчишка, уже нет.       Разум Гвен посетила пугающая догадка. Она тут же бросила взгляд на его левое предплечье, обтянутое дорогой тканью бордовой рубашки. Манжеты, закрепленные дорогими серебряными запонками, плотно прилегали к кистям, так, чтобы рукава даже специально никто не мог приподнять. Ротшильд едва не испепелила его руку взглядом. Блэк молчал, смотря на нее в упор. Она снова подняла глаза. На его губах играла ухмылка.       — Ты, кажется, стала еще сообразительнее, — подметил он, игриво, не свойственно обычно зажатому Регулусу, щелкнув ее по носу.       Ремус, наблюдавший все это из противоположного угла просторного купе, прокашлялся и громко заявил:       — Может, начнем, если все собрались? — он обращался к Лили, что-то старательно выводившей в своих записях. Она должна была вести собрание.       Эванс подскочила с места, рыжие кудри запрыгали вместе с ней. Она улыбалась, приветствуя всех и начиная банальную приветственную речь, потом перечислила основные планы на этот год и семестр. Гвен стоило все это записывать, но она была так озадачена секретом Регулуса, спрятанным так близко — за миллиметрами ткани, что даже не слушала стараний Лили.       Очнулась она только тогда, когда на все купе прозвучало ее имя.       — Кто голосует за Гвендолин Ротшильд?       Лили стояла с блокнотам в руках, фиксируя количество поднятых рук. Гвен не смотрела на людей, даже не хотела знать, какое жалкое количество сочло ее достойной. Эти один-два голоса бесспорно сильно бы ударили по ее самооценке, но здравая часть ее мозга понимала, что лишняя работа ей совсем не нужна.       — Один-два-три-четыре и я пятая. Отлично! — провозгласила Лили, и Ротшильд вдруг вскинула голову, осматривая собравшихся.       Она заметила вскинутую руку Регулуса, стоящего рядом, и Паркинсон, сидящей напротив. На вопросительный взгляд Гвен она пожала плечами:       — Так как я не могу проголосовать за себя, выбираю меньшее из зол. Всяко лучше, чем рыжая принцесса и мисс «не могу выговорить свое имя, не запинаясь», — бросила она.       Гвен ее ответом удовлетворена не была, но продолжила рассматривать собравшихся оставшиеся секунды, пока они не убрали руки. Это были шестикурсник с Когтеврана, который просто хотел видеть на этом посту знакомое лицо, а еще Лили и Ремус, который даже не посмотрел на нее, только быстро убрал руку обратно в карман джинсов и сделал вид, что ничего не было.       Пять голосов, подумать только! Это было очень много, учитывая, что голосовать можно было лишь один раз. Пять человек из шестнадцати, включая ее саму, отдали ей голос, предпочтя ее, «меньшее зло», другим трем девушкам.       — Ротшильд, только не зазнайся, — шепнул ей на ухо Гарфилд с усмешкой.       — Заткнись, Гарри, — беззлобно сказала Гвен, начиная вслушиваться в слова Лили с надеждой, что кто-то перебьет ее результат.       За Паркинсон проголосовали двое. Ричард и девочка шестикурсница со Слизерина. Эванс собрала три голоса: шестикурсники-львята и Тэмми, другая кандидатка, которая в свою очередь собрала тоже пять голосов, включая голос самой Гвен, проголосовавшей за нее, чтобы самой не выиграть.       Лили нахмурилась, смотря на результаты.       — Что ж, у нас два кандидата с одинаковым количеством голосов. Думаю, нужно согласовать это с профессорами и…       — Я беру самоотвод! — воскликнула Гвен. — Как сказал Гарри, я больше создаю проблемы, чем их предотвращаю, так что считаю Тэмми более достойной этой ответственной должности.       Лили с досадой посмотрела на когтевранку. Она ведь тоже отдала за нее голос, веря в то, что она сможет реализовать себя. Пускай Эванс сама хотела стать главной старостой, она бы искренне радовалась за Ротшильд, если бы та победила.       — Я не уверена, что это по правилам, — пыталась образумить Гвен Лили.       — Вот видите! Вечно я иду против системы и законов! Хогвартсу нужна староста получше меня, — настойчиво повторила Гвен, смотря на Лили и буквально умоляя взглядом, чтобы она прекратила попытки ее переубедить.       Эванс вздохнула с досадой, но быстро натянула улыбку и повернулась к пуффендуйке.       — В таком случае, Тэмми, поздравляю! На торжественном ужине директор вручит тебе новый значок.       Пуффендуйка раскраснелась. Ребята с ее факультета начали обнимать ее, поздравляя.       — Что за проявление благородства и глупости, Гвендолин? — ядовито зашептал ей в ухо Регулус.       — Никто не просил тебя за меня голосовать! Я думала, мы все здесь решили голосовать за своих, — буркнула она в ответ.       — А волчонка ты тоже не просила? Он позволил решить своему сердцу?! — театрально вздохнул Блэк. — Неужели вы успели закрутить курортный роман в Ирландии?       Гвен хотелось его ударить и послать, куда подальше. Он слишком много знал, Рег откуда-то всегда все узнавал, словно у него были глаза и уши повсюду. Конечно, это может быть просто шуткой, догадкой, но он знал, как ей манипулировать, и это Ротшильд ох как не нравилось. Она решила ответить колкостью. Такой вариант больше всего подходил накаляющейся атмосфере.       — Думаешь, я могу получить голоса только через кровать? — сквозь зубы зашипела она. — В таком случае, почему ты поднял руку?       Регулус улыбнулся, и эта улыбка заставила волоски на затылке Гвен встать дыбом. Настолько недоброй, зловещей и победоносной она была. Он снова выигрывал.       — Знаешь, у нас с братом все общее. Все, что происходит с ним, автоматически происходит со мной, — он склонился над самым ее ухом, задевая губами раковину. Она почувствовала, как он вдыхает запах ее волос, и Гвен вдруг ощутила себя так, будто над ней надругались, будто ее предали.       Первым ее желанием было влепить ему пощечину, но это было бы импульсивно, иррационально, нельзя было просто сделать это на виду у всех без последствий. Ротшильд уже поступала по воле сердца, а не мозга, и это привело ее туда, где она была сейчас — разбитая, опозоренная и напуганная.       Метка добавила Регулусу уверенности в себе, ощущения безграничной силы, власти, свободы делать все, что угодно. Видимо, теперь родители безумно гордились им, и Гвен даже не представляла, что он мог совершить, и насколько ужасным это «что-то» было.       Из оцепенения ее вывел Гарри, довольно грубо ткнувший ее в бок с возмущением и ожиданием во взгляде. Сейчас голосовали за него, и Гвен в последний момент вскинула руку, так же быстро отвернувшись от однокурсника.       Ротшильд молчала, ожидая, когда собрание кончится, чтобы разобраться с Блэком наедине. Он это понял и ждал с предвкушением. Он был королем и палачом одновременно, хотя видя ее лицо после долгого перерыва, такое светлое в облаке пушистых волос, хотел быть принцем-спасителем, а не драконом. Правда, роли в этом спектакле раздавала сама Гвендолин, а он никогда не ходил у нее в фаворитах.       Гарри добился своего: пять голосов против четырех, доставшихся Люпину. Ремусу было не до бессмысленных выборов. Гвен снова шепталась с Блэком-младшим и выглядела очень подавлено и напугано. Нужно было с ней поговорить, защитить, спасти от этого психопата, но что-то внутри мешало. Страх? Неловкость? Обида? Он решил доложить об этом Сириусу, чтобы тот в очередной раз придумал, как отвадить своего братца от Птахи.       Как только Лили закрывает собрание, Гвен вылетает из купе. Регулус, попрощавшись со всеми кивком, выходит вслед за ней. Ремус, подождав минуту, выходит за ними и проходит мимо фирменного купе Мародеров, следя за парой, но держась от них на расстоянии.       Дойдя до пустого купе, Гвен с грохотом закрывает двери и захлопывает шторку. Люпин тут же подбирается ближе, стараясь прислушаться к разговору за стеной, но не слышит ровным счетом ничего. Ротшильд не глупая второкурсница, решившая признаться мальчику в любви, она умеет ставить заглушающие чары. Тем не менее, Люпин решил держаться рядом, если вдруг понадобится экстренная помощь.       — Откуда ты знаешь? — начала неприятный диалог Гвен, смотря прямо собеседнику в глаза. Ей уже не было страшно смотреть в серые грозовые омуты, ей было страшно за свою репутацию, за их странные отношения с Ремусом и за дружбу с Мародерами, которая могла обратиться в прах из-за глупого слуха.       — Значит, ты даже не попытаешься это отрицать? — вскинул брови Регулус. Он вальяжно сел на диван, закинув на него ноги. Даже не попытался проявить уважение. Раньше его манеры были лучше.       — Сначала я хочу убедиться в недостоверности твоих источников, а потом привести неоспоримые факты отсутствия каких-либо связей с твоим братом.       — Прошу прощения, господин адвокат, — шутливо поклонился слизеринец. — Но я не могу раскрывать личность моего источника, я поклялся, что наш разговор будет строго конфиденциален.       — В таком случае, я должна напомнить вам значение слова «конфиденциальность», мистер Блэк, — парировала Гвен. — Потому что мне вы уже все растрепали!       — В разглашении вам нет ничего противоречащего нашему с источником соглашению, так как вы являлись не последним действующим лицом в произошедшем инциденте.       Он резко поднялся с места, снова подходя невероятно близко. Гвен натянулась, как струна, едва не задребезжав от нервозности.       — Алый шелк спадает вниз, обнаженное тело в лунном свете, жаркие поцелуи, гамбургский ветер нашептывает серенады, — томным голосом продолжал Регулус, положив руки на ее талию и проведя носом по тонкой шее.       Он знает, когда и где это было, даже какое на ней было платье. Гвендолин готова разрыдаться, но находит в себе силы отпихнуть от себя нахала.       — А все, будучи Пожирателями, становятся такими извращенцами, или ты вечное исключение из общепринятого?! — вскипела она, повышая голос.       Каждый раз, когда она называла его Пожирателем, мозг Регулуса отключался, он забывал все повороты своего коварного плана. Назови его так кто-нибудь другой, он бы возгордился или начал бы отрицать, в зависимости от ситуации. То, как это произносила Гвендолин, выбивало его из колеи. Это была раскаленная ненависть и отвращение, плавившее его барабанные перепонки.       — Как тебе такой слушок, пущенный по школе? — не прекращала она. — Не так уж и сложно подловить тебя без длинных рукавов с колдографом в руках. В том же душе после тренировки по квиддичу.       — Кто из нас еще извращенец, Гвендолин, — нервно хмыкнул он, поворачиваясь к ней спиной.       — Я не спала с твоим братом, — тихо, но уверенно говорит она.       — А я не Пожиратель Смерти, — таким же тоном отвечает Регулус.       — Vous mentez (фр. Ты врешь).       — Du auch (нем. Ты тоже).       Когда Регулус широким шагом покидает вагон, Ремус делает вид, что безумно увлечен разглядыванием чистого поля за окном. Гвен выходит следом, рассеяно оглядывая коридор, будто выбирая, куда пойти.       Люпин окликает ее и видит, как дергаются острые плечи под шифоновой блузкой цвета морской волны. Гвен поднимает на него глаза, влажные, печальные, призрачно-голубые, и мотает головой, мол, не сейчас.       — Что происходит? — тихо спрашивает юноша, подходя ближе и аккуратно кладя руки на ее щеки, чтобы она не опускала взгляд, пытаясь утаить правду.       Холодные ладони Ротшильд обхватывают его кисти, она смотрит на него из-под нахмуренных бровей и скидывает чужие руки со своего лица.       — Мне нужно поговорить с Сириусом, — говорит она тихо. У Ремуса внутри что-то обрывается. Какой раз она предпочитает рассказать о своих беспокойствах Блэку? Какая бы коллизия не произошла в жизни Гвен, Бродяга был ее героем, ее спасителем. Он словно был для нее важнее всех остальных.       — Ты можешь рассказать мне, — не уступал Люпин, преграждая девушке путь. — Что бы ни случилось, Гвен, я на твоей стороне.       Ротшильд машет из стороны в сторону в отрицательном жесте. «Что бы ни случилось, я не позволю тебе узнать все это», — думает девушка. Она ухмыляется, пожав плечами.       — Дела голубой крови, ты все равно не поймешь.       Она буквально кожей чувствует, как больно ему от этих слов, ей самой больно и противно от себя же. У нее не было никакого права унижать его достоинство такими ужасными словами.       Гвен быстро уходит, не позволяя себе взглянуть в лицо собеседника. Она знает, что она раздавила его одной репликой, пусть он и не подаст виду. Она знает, что никогда себя за это не простит, но убеждает себя, что так надо, что так она оттолкнет его подальше, и не будет морочить себе голову пустыми надеждами. Ей предстоял тяжелый год, и не было никакого смысла забивать голову мальчишками и подростковыми влюбленностями.

«Ты вспомнишь это с улыбкой, когда станешь Министром Магии, Гвенни. Разбитое сердце не такая уж и проблема, если размышлять во вселенском масштабе».

***

      Гвен никогда особо не волновалась по поводу своей репутации. В большей степени из-за того, что она и так была отрицательной и не требовала «особого ухода». Ротшильд не волновалась о сплетнях, потому что их и так было достаточно, но они были весьма однотипными и практически не расстраивали ее. Сейчас все было по-другому. Гвендолин за жалкий период времени вскарабкалась на вершину пищевой цепочки (не без помощи Мародеров, Стефаны и Доркас, конечно) и теперь боялась потерять все это.       У Регулуса были факты, которыми он мог ее шантажировать. Она точно не знала, были ли у Блэка какие-то доказательства или слова так называемого «источника» были всем, чем он обладал против нее. Он мог предпринять вторую попытку превратить ее в свою марионетку.       Не обладая никакой полезной информацией (пока), Гвендолин решила выбрать тактику игнорирования Регулуса и избегания Мародеров (в очередной раз). Пока этот вариант казался самым здравым, пускай она и лишала себя возможности наслаждаться каждым моментом своего последнего года. Без Мародеров у нее никого не было. Доркас выпустилась из школы и теперь проходила ускоренные курсы подготовки мракоборцев, а Стефана была мертва.       На ужине в честь начала учебного года Гвен лишь помахала ало-золотой четверке из-за своего стола и тут же переключила все внимание на Гарри, распинающегося о том, какие реформы ждут Хогвартс с ним в качестве главного старосты.       — Ты ведь помнишь, что тебя выбрали не директором, правда? И что в твои обязанности входит лишь руководство другими старостами и поддержание диалога между профессорами и учениками? — спросила Гвен, прервав его страстную речь.       — Вот именно! Я мостик между желаниями учеников и возможностями директора, так мы сможем изменить уклад всего замка!       — Ты выбрал не лучшее время для революции, — поморщилась Гвендолин. — И не в интересах Дамблдора менять вековые традиции.       — Когда-нибудь прогресс дойдет и до этого ископаемого, — улыбнулся Гарри, отсалютовав Гвен бокалом с соком и подав ей точно такой же с его края стола.       Ротшильд глотнула и поняла, что с соком явно что-то не то. Уж слишком он горчил для обычного количества сахара, указанного в рецептуре.       — Вы что, намешали туда спиртного? — спросила она, принюхиваясь к содержимому.       Улыбка Гарфилда стала еще шире.       — Это наш последний год, Гвенни, наслаждайся моментом!       Гвен улыбается, закатывая глаза. И этот парень говорил ей о том, что она постоянно нарушает правила! Тем не менее, она присоединилась к всеобщему празднованию, поднимая бокал в воздух.

***

      За завтраком ученики получили свое расписание. Гвен внимательно проверила, чтобы никакие дополнительные занятия на совпадали по времени между собой и с другими мероприятиями вроде еженедельного собрания старост. Последний год обещал быть невероятно тяжелым.       Первым у Когтеврана и Гриффиндора стоял смежный урок ЗОТИ. Гвен была одной из последних в списке учеников, набравших достаточное количество баллов на СОВ для углубленного обучения Защиты на шестом и седьмом курсах. Она взяла ЗОТИ не из-за любви к предмету, а из-за знания того, что он был любимой дисциплиной ее отца. Сейчас Гвендолин немного жалела о своей сентиментальности, потому что не могла заниматься предметами, интересующими ее в большей мере. И, возможно, ей стоило отказаться от Защиты от темных искусств в пользу Алхимии, но Ротшильды никогда не останавливаются на полпути.       Позавтракав и прочитав газету в полном одиночестве, Гвен поспешила на занятия. Около двери кабинета уже собирались ученики, в том числе и Мародеры. ЗОТИ был единственным предметом, на который они никогда не опаздывали. Профессор Штрасль любил придумывать нарушителям дисциплины разного рода задания, справиться с которыми было просто невозможно, и бедным ученикам приходилось мучиться на потеху однокурсникам.       Заметив их, Гвен встала посреди коридора, пытаясь быстро решить, что ей делать. Она могла одиноко встать в дальний угол и начать листать учебник, а могла подойти к друзьям, чтобы не чувствовать себя так жалко. Поттер решил все за нее.       — Птаха, ну чего ты там застряла? — настроение у Джеймса было хорошее, он широко улыбался, раскрыв руки для приветственных объятий.       Гвендолин не смогла сдержать ответной улыбки, так она соскучилась по своему брату, пускай и не кровному, но достаточно близкому человеку, чтобы считать его своим родственником. Она обняла парня, оглядывая остальных ребят через плечо Поттера. Питер слабо улыбался, вид у него был измотанный. Ремус на нее не смотрел, занимаясь тем же, чем планировала и она: листал учебник. Сириус же смотрел в окно, бросив на нее лишь один короткий взгляд.       Девушка аккуратно дотронулась до его плеча, привлекая к себе внимание.       — Мы можем поговорить? Тет-а-тет? — тихо спросила она, боковым зрением заметив, как напрягся Люпин. Он сжал в руках книгу, прищурил глаза и поджал тонкие губы. Нервничал, злился или ревновал?       — Только быстро, не хочу стать жертвой садистских наклонностей Штрасля в первый же день, — хмыкнул он и, оттолкнувшись от стены, пошел в направлении небольшой ниши в конце коридора около лестницы.       Гвен нервничала. Неловкость сковывала движения и не давала правильным словам вылетать из ее рта, перекошенного в зажатой неуверенной улыбке.       — У меня только один вопрос, — сказала она, подняв глаза. — Ты говорил хоть кому-то о том, что… произошло?       Другого глагола Ротшильд подобрать не могла. Это ведь несчастный случай, тревожный инцидент, трагичная случайность! Одна ночь, преследующая ее одновременно и в страшных кошмарах, и сладостных грезах.       — Нет, — твердо и однозначно ответил Блэк. Ее сомнения немного его задели, но он не подал вида. Очевидно, что девчонки волнуются из-за таких мелочей намного больше. И их «утерянная честь» стоит дороже задетого самолюбия.       — Ты уверен? Может, бросил вскользь или в шутку? — затараторила Гвендолин. Ее глаза забегали по стенам и полу, но так и не встретились с внимательным взором Сириуса, направленным прямо на нее.       — Я держу свое слово, Цветочек, особенно данное тебе.       Он сказал это с крайне серьезным лицом, но Гвен ни могла не улыбнуться ласковому прозвищу.       — Почему Цветочек на этот раз? — спросила она, наконец смотря в глаза собеседнику.       Сириус чуть наклонился, приблизив свое лицо к ее, и тихо сказал:       — Потому что ты сегодня чудесно пахнешь.       А затем чмокнул ее в нос и удалился широким шагом. Гвен улыбнулась, закатив глаза, и ощутила спокойствие и легкость. Она обернулась ему вслед, прижимая к груди учебник.       — Что и требовалось доказать, — прозвучала немецкая речь со стороны лестницы. Гвен увидела нагло улыбающегося Регулуса в идеально отглаженной мантии и со значком старосты на ней. Гвен понимала, что оправдания любого вида будут звучать жалко.       — Твой немецкий стал лучше, — сказала она, бросив на него недоброжелательный взгляд. — Но доказательств я так и не увидела.       — Ох, не волнуйся, скоро их увидит вся школа, — радостно всплеснул он руками, подходя ближе.       — Зачем тебе это? — прищурилась Ротшильд, внимательно наблюдая за его плавными движениями хищного зверя. Он действительно повзрослел.       — Главная ошибка всех злодеев — это рассказывать протагонисту весь свой план, — пожал он плечами.       — Ты не злодей, Регулус, — вздохнула девушка, помотав головой.       — Время покажет, — хмуро откликнулся юноша и продолжил подниматься вверх по лестнице.       Прозвучал колокол, и Гвендолин поспешила к кабинету ЗОТИ.       Это будет и правда очень тяжелый год.