7.
24 февраля 2018 г., 18:12
Ноябрь 2017
Первая пришедшая в голову мысль была о том, что нахуй так пить. Вторая накрыла панической волной, что он спал не один. Со спины прижималось чье-то горячее полуголое тело, чужие руки обнимали за талию. Мозг работать не хотел, обрабатывал информацию вяло, со скрипом. Но инстинкты вопили в ужасе. Если он с кем-то, набухавшись, переспал, после того, как они с Рудбоем дали друг другу вполне прозрачные обещания, то можно было смело ставить крест на возможном примирении. Руки тряслись, пока Светло выпутывался из одеяла. Он вообще-то себя любил, искренне и всем сердцем, но конкретно сейчас… Блядьблядьблядь. Ваня потянул с пояса чужую ладонь, когда взгляд зацепился за татуировки на кисти и пальцах. Он потер глаза, прищурился и нервно рассмеялся. Нахлынувшее облегчение затопило и пульсирующую боль в висках, и легкую тошноту, и ломоту в костях, и общее дурное самочувствие. Он осторожно обернулся, стараясь не шуметь и сильно не дергаться. Рудбой во сне улыбался, слегка похрапывал и выглядел совсем юным. Вот конкретно сейчас Светло готов был поверить в какого-нибудь своего ангела-хранителя, великого спасителя, богиню Бастет и Гендальфа разом. Как же все-таки охуенно, что это оказался Евстигнеев, а не какой-нибудь левый хер, у которого Ваня спьяну искал человеческого тепла. Воспоминания прошлой ночи путались, кружились мутным калейдоскопом, но Светло знал, что все вспомнит, надо только дать себе немножко времени, засунуть голову под холодную водичку и чего-нибудь пожрать. Правда, учитывая, какую поебень он умеет творить под градусом, момент просветления хотелось оттянуть подольше. Хотя, если честно, просто не хотелось уходить от Вани. Он так устал быть без него. Бороться с собой. Доказывать самостоятельность. Перебарывать себя каждый ебаный день, убеждая себя и окружающих, что все заебись, что его любимый мальчик остался где-то далеко в прошлом, а жизнь без него такая яркая и невероятно счастливая. Устал. Вот сейчас, когда Рудбой лежал рядом, такой расслабленный, умиротворенный, без привычной хмурой складки на лбу, Светло просто хотел все вернуть назад. Снова получить право просыпаться рядом, сходить вместе с ума, быть нужным и важным. Целовать, обнимать, трогать. Они столько всего пропустили, столько всего не знают друг о друге, столько всего испортили, но сейчас, вслушиваясь в мерное тихое дыхание, он так хотел верить, что все можно отмотать назад. Рудбой громко всхрапнул, перевернулся на спину и лежал теперь, широко раскинув руки и занимая большую часть кровати. Ваня аккуратно сел, подогнув под себя ноги. С похмелья потряхивало и знобило, он подумал натянуть на себя одеяло, но побоялся разбудить. Недостаток света в комнате немного бесил, хотелось включить лампу или раздернуть шире шторы, чтобы Евстигнеева стало лучше видно. Изучить все новые морщинки и шрамы, разглядеть татухи. Он, конечно, лазил в интернете (что вы знаете о дне, если не разглядывали полуголые фото бывшего в сети?), рассматривал, но вот так – на расстоянии вытянутой руки – это ощущалось совершенно по-другому. Он испытывал глухую бессознательную ревность ко всем этим картинкам, которые появились без него, они наглядно показывали, сколько времени прошло, сколько событий случилось. Огромный кусок Ваниной жизни без него. Рудбой лежал так, что апельсин и надпись на предплечье были сейчас почти не видны, но Светло до сих пор их помнил так ярко, словно кто-то навсегда вырезал в памяти. А еще он помнил, как смущенный, немного нервный Евстигнеев почти неделю прятал от него апельсин, набитый в качестве подарка от брата. И свою реакцию – неверие и восторг – тоже помнил. Тогда Ване казалось, что тату в честь каких-то общих воспоминаний – это обещание, признание, чуть ли не клятва. В их первую встречу, на нудной городской студенческой вечеринке, куда Светло вручили пригласительный за хорошую учебу, а Рудбой там присутствовал в роли штатного фотографа, они как-то сразу зацепились друг за друга. Просто столкнулись, “Привет, я Ваня. – Привет, и я Ваня” – а спустя пять минут уже почему-то спорили про Кубрика и Берджесса. Один расхваливал гениальную режиссуру, другой - писательский талант. Так и провели вместе почти четыре часа вечеринки и полтора часа гуляний-провожаний после. Евстигнеев забывал фотографировать остальных, все пытался отщелкать Светло, но тот уворачивался, корчил глупые рожи и кривлялся, а то и просто прятал лицо в ладонях. К концу вечера казалось, что знакомы если не всю жизнь, то очень давно. Общие темы и интересы находились влёт: от русского рэпа и артхаусных короткометражек до любви к котикам и домашним оладушкам. Евстигнеев угощал выпивкой, через раз повторяя “ты не думай, я тебя не спаиваю”, и предлагал свою куртку на улице, а Ваня просто ловил на себе внимательный, какой-то восторженный взгляд и мысленно уговаривал держать себя в руках и не влюбляться в первого встречного. Совет “не влюбляться” не сработал. Он сам тогда вбил свой номер в чужой телефон, видя волнение и неуверенность, сам предложил пересечься, когда сессии закончатся, сам задержал свою ладонь в рукопожатии на прощание и даже решился провести пальцами по венкам. Поднимаясь на второй этаж общаги, шагая по гулкому коридору, открывая дверь в свою комнату, Ваня уже готовился страдать. Вспоминать добрые искрящиеся глаза и обаятельную светлую улыбку, плохо вяжущиеся с “крутым” образом, татуировкой и серьгами в ушах. Ругаться на себя за наверняка глупое поведение. Придумывать запоздалые остроумные ответы. Ваня чувствовал себя безнадежно больным и счастливым одновременно, осознавал, что вряд ли из этого что-то выйдет, да и вообще не верил, что другой Ваня позвонит. Только новый знакомый позвонил. Буквально через полчаса, когда Светло даже переодеться еще не успел. Он валялся на кровати с мечтательной улыбкой, разглядывал потолок, покрываясь мурашками от приятного тембра в телефоне, и чувствовал себя невероятно глупым и очень влюбленным. В тот разговор они снова спорили о “Заводном апельсине” и теме насилия в массовом искусстве, затем съехали на что-то нейтральное, долго не могли распрощаться и несколько раз друг другу перезванивали. Потом, через несколько месяцев, когда Евстигнеев уже набил тату, со смехом вспоминали первый разговор и признались, что больше выпендривались и пытались произвести впечатление, чем отстаивали чье-то там творчество. Но апельсин для них навсегда остался общей тайной, немножко дурацкой, но зато одной на двоих. Сейчас, разглядывая чужие татуировки, Светло остро понимал, как мало его было в жизни Рудбоя. Один, пусть и очень счастливый, год против пяти лет сумасшествия, популярности, гастролей, концертов, сотен интересных людей, каких-то проектов. Появившийся кислый привкус во рту не имел ничего общего с похмельем. Это было разочарование. Поверить Ване, перебороть собственные страхи, нырнуть с головой в новые-старые отношения – все это казалось почти достижимым. До тех пор, пока Светло не задумывался о том, насколько широкая пропасть лежит между ними. Вчера, когда он пересматривал выступление Оксимирона в Олимпийском, выискивая долговязую фигуру в маске, он не нашел в себе ни капли злости. Впервые. Только гордость и счастье за родного человека. Это совершенно выбивало почву из-под ног и пиздец как пугало. Ваня почувствовал, что головная боль усиливается, из висков переползая в затылок. Противоречивое болезненное чувство, охватившее его вчера и толкнувшее на пьянку, снова замаячило совсем рядом. Отличный жизненный совет “Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра” оказался бесполезным: завтра – вот оно, уже наступило, а что-то решать и думать Ваня все равно не хотел. Боялся. Светло осторожно сменил положение, распрямил затекшие ноги, пытаясь двигаться осторожно, чтобы кровать не скрипнула. Подумывал уже встать, когда Рудбой зашевелился, перевернулся на живот и зарылся лицом в Ванину подушку. Покрывало сползло ниже, и Светло против воли залип на широкой обнаженной спине, на ямочках на пояснице, на неуместной смешной татушке. Евстигнеев завозился сильнее, похлопал ладонью по постели, что-то заворчал и оторвал голову от подушки. Он несколько раз сонно моргнул, повертел головой, прищурился и наконец-то заметил Ваню. Сразу расслабился, улыбнулся и рухнул обратно на кровать, придвинувшись поближе. - Думал, ты сбежал. – Его голос звучал хрипло со сна, он подтянул одеяло повыше, закутался, насколько хватило длины. Потом вытащил руку и устроил ее на голой Ваниной коленке, ласково поглаживая и пуская толпы мурашек. - Это мой дом. Куда я отсюда сбегу? – Светло, секунду подумав, подсунул ноги под одеяло, нырнул ступнями под теплый живот, и блаженно улыбнулся. Тепленько. Уютно. - Кто тебя знает? Вот же лягуха. – Рудбой сместился, чтобы не давить на чужие ноги слишком сильно, и натянул одеяло так, чтобы оно укрывало Ваню почти по самый пояс. И ладонь на коленку вернул. Охуенно. Он громко зевнул, потянулся, внимательно уставился, сонно хлопая глазами. – Несправедливо. Ты вчера бухал как не в себя, а выглядишь бодренько и свежо. Светло пошевелил ногами, стараясь пощекотать Рудбою живот. Тот заржал, завертелся, и в итоге развернулся, устроился головой у Вани на бедрах, заботливо укутав ему ноги одеялом. Ваня не удержался, погладил, вплел в волосы пальцы, пытаясь распутать вечный бардак на голове, начал перебирать пряди невнятного цвета: то ли смывшегося синего, то ли плохо прокрашенного зеленого. - Вот не красился бы какой-то хуетой, тоже выглядел бы бодренько и свежо, а не как потрепанная жизнью русалочка. - Некоторое время просто молчали, дыша близостью друг друга, вслушиваясь в дыхание. Вспоминая. Светло с усилием провел Ване по затылку, почесал, пробежался пальцами по вискам. – Отпускай меня. В душ схожу, потом нас чем-нибудь покормлю. Если найду, чем. - Не хочу. Нахуй душ. И еду нахуй. - Давай-давай, шевелись, тушка. – Ваня не сдержался. Наклонился, неудобно извернувшись, быстро поцеловал Рудбоя в щеку, тут же отстранился. Выбрался, игнорируя недовольное ворчание, и все-таки встал. Взял свежие вещи в шкафу и побрел в душ. Сначала все же надо восстановить в памяти вчерашние события, а все остальное – еще успеется. Ваня сидел на бортике ванны, держа полотенце в руках. Капли с волос стекали по позвоночнику и неприятно холодили, но заставить себя шевелиться он не мог. Лучше бы продолжил валяться в кроватке, чем пошел прочищать себе мозги, ну в самом деле. Интересно, были ли шансы на то, что Рудбой подождет пару часиков, поломится в дверь ванной, поймет, что ему не откроют, и свалит? Светло просто не представлял, как посмотрит сейчас ему в глаза. Мало было нажраться, мало было затусить с каким-то мутным типом и согласиться ехать с ним домой, так еще нужно было устроить Евстигнееву исповедь брошенки, блядь. С каждым новым четким воспоминанием, которое дополняло общую картинку, становилось все дурнее. Жалостливое нытье, обвинения, пьяные приставания и поцелуи. Ебаная жизнь. Проще сразу вытащить свои внутренности, сложить их в красивую коробочку и подарить Рудбою со словами “Я тебя до сих пор люблю. Делай с этим, что хочешь, можешь выкинуть на помойку”. Ваня с трудом сдержал раздраженный стон. Он ненавидел чувствовать себя уязвимым. В их отношениях это он всегда был мудрой уверенной стороной, всегда держащей все под контролем. Он, а не вспыльчивый открытый Рудбой, который не стеснялся психовать и делиться переживаниями. Вывалив наболевшее, Светло понятие не имел, что делать дальше. Наверное, рано или поздно, им стоило расковырять старые ранки, высказаться, открыться, вряд ли этого удалось бы избежать. Но Ваня так привык иметь защиту из наносного цинизма и шуточек, что сейчас чувствовал себя голым. Правда в этот конкретный момент и был голым. Фактически. Но отсутствие одежды волновало его в разы меньше, чем присутствие Рудбоя. Чуть позже на кухне Светло давал себе мысленные команды вроде "покормить Гришеньку и почухать ему живот", “насыпать зерна в кофемолку” и “найти две чистые чашки”, чтобы не поддаваться панике и все не испортить. Рудбой занял ванную, как только Ваня уговорил себя оттуда выползти. Сейчас вода там стихла, и он готовился к неотвратимости объяснений. Нарезая сыр для бутербродов и занимаясь всякими хозяйственными делами, Светло запрещал себе загоняться, но напряжение все равно прорывалось дрожью рук. Появление Евстигнеева на кухне он не увидел – почувствовал. Тот жег затылок взглядом, некоторое время разглядывал, стоя на пороге и не произнося ни слова. - Ты долго там будешь стоять? Сядь уже куда-нибудь. – Ваня поставил на стол две чашки, разлил кофе. – Еды особо нет, извини, настругал бутеров. – Он отошел к раковине, начал споласкивать турку. Не то чтобы он был большим любителем чистоты, просто руки хотел чем-то занять. Рудбой оказался сзади как-то неожиданно, просто подошел близко-близко, обнял, прижался, укутал своим теплом и запахом. Ваня пытался продолжать свои жизненно важные дела, типа выполаскивания губки, но не мог не поддаться, не расслабиться в знакомых руках. - Звучит идеально. – Рудбой поцеловал его куда-то в затылок, потерся носом. – У меня не очень много времени, улетаю сегодня. - Да? – Ваня выключил воду, провел влажными руками по штанам и развернулся. – Я вообще не знал, что ты в Питере. Куда летишь? - Прилетал на пару дней, сейчас в Екатеринбург. - Екатеринбург – это охуенчик. Рудбой отвел его за руку к столу, словно это была его кухня, а не Ванина, подвинул стулья и переставил чашки, чтобы сидели рядом. Завтракали в тишине, иногда переглядываясь. Евстигнеев прижимался теплым боком, иногда поглаживая то по колену, то по руке. А еще ласково лучисто улыбался. Он первым дожевал бутерброд, допил кофе и отставил от себя чашку, придвинулся еще ближе, обернул руки вокруг Ваниной талии. Было неудобно, но Светло собирался терпеть дискомфорт столько, сколько придется. Оно того стоило. Никто никогда не давал ему такого ощущения заботы и защиты, как Ваня. Как же он по этому скучал. - Тут можно курить? - Вообще нет. Но тебе можно. Один разочек. – Светло пододвинул к нему какую-то крышку, забытую на столе, немного отстранился, пока Рудбой доставал из карманов сигареты с зажигалкой. Затем снова привалился поближе. Курить самому не хотелось, но дым вдыхал с удовольствием. Евстигнеев некоторое время молча курил, поглаживая Ваню по пояснице ладонью. Он уже не был таким расслабленным, от него расходились волны напряжения, словно собирался с силами для чего-то. Готовился. - Я должен тебе объяснить. – Голос Рудбоя звучал тихо, но твердо, уверенно. – Я не собирался тебе врать. Не хотел, правда. Но в последний момент просто зассал. Знал, что ты будешь против и как-то… перестраховался? Хуй знает. Думал, не вывезу никаких концертов и гастролей. У меня каждый выход на сцену, знаешь, был таким пиздецом. Я боялся, что собьюсь или потеряю голос. Боялся, что всех подведу, что недостаточно хорош. Ну, типа – кто Мирон, а кто я? Сука, готов был к тому, что меня выпнут после первого же выступления в туре, когда налажаю. Мы так со всеми и договаривались, что я попробую, а если не вывезу, то сразу вернусь домой. И я как-то думал, что скажу тебе потом, после провала, мы вместе поржем, ты это все обстебешь, и мы пойдем дальше. Но меня засосало, Вань. Я сам не заметил когда. Просто в какой-то момент очнулся, оглянулся, увидел, что мне в кайф. И что вывожу, и что всех все устраивает. – Он замолчал на некоторое время, задышал глубоко и быстро, словно пытался взять себя в руки. – А потом ты отключил телефон. Один день, два, три, неделю не мог до тебя дозвониться. Я не знаю, хотел ли я все сказать по телефону или дождаться возвращения в Питер. Правда, не знаю. Хотел на первый гонорар куда-нибудь с тобой уехать на Новый Год. Думал, поедем в Сочи, на лыжах кататься. Или на Байкал. Или к родителям полететь знакомиться. Знаешь, придумывал какую-нибудь романтическую хуету. Первый раз столько бабла тогда заработал, наконец-то можно было нормально пожить, не крутиться, а просто побыть вдвоем. Блядь, я был уверен, что ты просто обиделся, разозлился, но даже предположить не мог, что вернусь в пустую комнату, что ты вообще ничего от себя не оставишь, даже из института свалишь. На некоторое время повисла неуютная тишина. Вспоминать, окунаться в то время не хотелось ни одному, ни другому. - Я пожалел, что ушел. Не сразу, через месяц, может, два. Я пожалел, когда немного успокоился. Типа просто проснулся однажды и такой “ты что наделал, еблан???”. Но взвесил, прикинул, посмотрел еще ваших видосов. И решил, что сделал все правильно. Рудбой за плечи развернул его к себе лицом, пытался поймать взгляд, но Ваня старательно отводил его, прятался. От руки, придерживающей за подбородок, увернуться не удалось. - Ты не сделал правильно, Вань. Я очень налажал, знаю, но это… это не было правильно. Мы оба проебались. - Это ты сейчас так все вспоминаешь, радужно и прекрасно. – Светло не выдержал, вскочил, начал ходить по кухне из одного конца в другой. – Ты думаешь, я бы радостно отдал бы тебя Оксимирону? Смотрел бы на то, как ты становишься популярным, сидел бы дома и жарил тебе оладушки? Нихуя! – Чувствовал, что заводился, но не мог ничего поделать. Он остановился напротив Вани, смотревшего на него с каким-то обиженным, разочарованным выражением лица. – Знаешь, тут два варианта: или я сделал бы все возможное, чтобы ты оттуда свалил, или мы испортили бы все, что между нами было. Тебе не нужен балласт. Не нужен был тогда, не нужен сейчас. Блядь, мы оба цепляемся за то, что было прекрасной сопливой историей первой любви, но посмотри на нас сейчас, Ваня! Мы взрослые люди, мы другие люди! - Что ты, блядь, несешь? Ты не протрезвел еще, что ли? Какой, в жопу, балласт? – Рудбой достал сигарету, раза с третьего прикурил, затянулся. Светло смотрел на его трясущиеся руки и просто не понимал, когда и что снова пошло не так. – Ты не знаешь, как могло быть. Я тоже не знаю. Но есть то, что мы – оба, Ваня, оба – не можем отрицать! Нам хуево друг без друга. Мы правда сейчас совсем другие люди. Взрослые. И я в состоянии решить сам, нужен мне кто-то, кого я люблю, рядом или нет. – Он несколько раз сильно затянулся, докуривая до фильтра, затушил нервным судорожным движением. Потом с грохотом отодвинул стул, встал. – Мы не узнаем, если не попробуем. Но, похоже, меня одного что-то не устраивает, да? Светло смотрел на пустое место, где еще минуту назад сидел Ваня, и чувствовал, что ему нечем дышать. Отстраненно заметил плохо затушенный бычок, который дымился в крышке. И кусок сыра на блюдце, который стоило спрятать в пакетик, чтобы не заветривался. Но ступор прошел, он очнулся и кинулся в комнату. Рудбой пытался застегнуть молнию на толстовке, но не попадал, собачка соскакивала. Он поднял взгляд на вошедшего Ваню, оставил замок в покое, сел на кровать и начал надевать носки. - И какого хуя это значит? - Никакого хуя это не значит. Ты сам с собой разберись, Вань. Я для себя все решил. Может, это я чего-то там себе надумал, а? Вдруг тебе норм, мало ли, что человек по пьяни не скажет. – Он натянул носки, встал и теперь стоял напротив Светло, злющий и расстроенный. – Я к тебе зачем-то лезу, а ты, может, хочешь нажираться в хлам и просыпаться потом хуй знает с кем? Это твоя взрослая жизнь? А, Вань? - Не передергивай! Я обычно… я не делаю так, как сделал вчера. Я не бухаю один, только с друзьями. Мне жаль, что вчера все… - Ты не должен передо мной оправдываться. Твое дело. – Евстигнеев наконец-то победил молнию и направился к выходу из комнаты, обходя Ваню по широкой дуге. Словно боялся даже прикоснуться лишний раз. Светло потянулся рукой, схватил его за рукав и потянул на инстинктах. Просто понял, что не может отпустить – вот так. - Я… Я хочу перед тобой оправдываться. И чтобы ты злился из-за такого – тоже хочу. Ты имеешь право. – Подошел ближе, так, что между ними остались какие-то сантиметры. – Если кто-то имеет право на меня злиться из-за вот таких проебов, то только ты. - Я злюсь. Если тебе это так важно знать, то я пиздец как злюсь. – Рудбой стоял на месте, не пытаясь уйти, но и ближе не придвигался. – Я не знаю, что за хуйню ты себе надумал, но ты никогда не был балластом. И не будешь. У меня просто… есть работа, которая тебе может не нравиться. Так же, как и мне может не нравиться то, что ты творишь со своей группой. Я не брошу Мирона. Я люблю музыку, я люблю выступления и туры. Но это просто часть меня. Да, часть, без которой я не хочу быть, но не весь я. - Я знаю. – Светло придвинулся еще, положил ладони Ване на талию. Осторожно, сам себе не доверяя, потянулся с поцелуем. Просто губы в губы, не проникая глубже. Стараясь поделиться застоявшейся внутри нежностью, лаской, любовью. Делясь страхами. – Понятия не имею, что нам делать. Просто… - Он замолчал, набираясь решимости. Говорить откровенно, выворачиваться наизнанку – даже перед Ваней – давалось очень тяжело. – Я не знаю, что буду делать, если у нас ничего не получится. Просто не знаю. Не вывезу это во второй раз, Ваня. Я просто очень, очень боюсь, поэтому творю всякую хуйню. - Я тоже боюсь. – Рудбой наконец-то расслабился, напряжение, сковывающее плечи, ушло. Он вернул поцелуй, такой же осторожный, мягкий. Обнял за плечи. - Но не веду себя как страус, в отличие от некоторых. Давай бояться вместе, а? И стараться, чтобы все получилось. - Звучит пиздато. – Светло спрятал свое лицо у Вани на груди, его потряхивало, но какая-то пружина, мешавшая все это время, больно сдавливавшая где-то в области солнечного сплетения, разжалась. – Погоди. Ты меня сейчас назвал страусом? Серьезно? - Не назвал, а сравнил. – Евстигнеев рассмеялся, чмокнул куда-то в макушку. – Почему у нас все через задницу, Вань? Мы когда-нибудь решим все нормально? Без всей этой еботни? - Это типа рыцарского турнира, на котором только по-настоящему упоротому рыцарю достанется прекрасная леди. Только по-настоящему упоротому Рудбою достанется прекрасный Ванечка Светло. - И с крепкими нервами? - И с крепкими нервами. - И с крутыми татухами? - Кто тебе сказал, что они крутые, Ваня? Покажи мне этого человека, у меня к нему есть серьезный разговор. Закрыв за Рудбоем дверь, Ваня провел пальцами по горящим, зацелованным губам. Он вообще весь горел, словно от какой-нибудь лихорадки с высокой температурой. Робкое ощущение счастья тлело внутри, посылая по всему телу приятное, щекотное тепло. Ему не хватило времени, не хватило Рудбоя, не хватило поцелуев и всего остального – тоже. Какой-то час, чтобы наверстать, вспомнить, узнать друг друга заново – слишком мало. Сейчас Светло обещал себе, что справится, что будет отпускать и давать столько свободы, сколько потребуется. Дождется окончания тура. Смирится с наличием Мирона в Ваниной жизни. Поговорит с друзьями и попытается им все объяснить. Да, все еще не хватало уверенности. Да, все еще было страшно. Но бояться вдвоем действительно оказалось проще.
