Его (не)воображение

В то время, как влюблённый вампир со всех ног бежал по ставшему узковатым каменному туннелю в надежде убедить омегу из другой семьи отказаться от свадьбы и его старший брат с трепетом и некоторым волнением ждал его возвращения, Чимин очнулся в вновь неизвестном ему месте. На его плечи все также была неаккуратно наброшена шкура оленя, скрывающая его наготу. Омега чувствовал тупую боль в затылке, а потому при каждом вспоминании о ней, у него то белело, то стремительно чернело перед глазами. Он лежал на скамейке у самых ворот поселения и почему-то люди нисколько не обращали на него внимания. Они были странно одеты, в основном все были в длинных бледноватых или совсем тёмных хитонах, какие Чимин видел на страницах учебника по истории. Дома были в основном деревянными, некоторые преобладали каменистыми основаниями. Везде царила жизнь. Но жизнь эта была совсем не такой, какой представлялась. Народу было много, одни ходили с корзинками, полными продуктов и ягод, другие таскали на себе тяжёлые мешки, набитые строительными камнями и песком, и разных длин и ширин доски, третьи выделялись среди остальных тем, что с протянутыми руками, просили у прохожих денег или сидели, ожидая, пока какой-нибудь добряк не кинет им в в чашу или шляпу монетку. — Тьфу ты, одни нищие, все скамейки позанимали! Сесть приличному человеку некуда, — кто-то ругнулся и сплюнул на землю ядовитую слюну. Чимин оборачивается и видит перед собой старца, которому уже можно было дать семьдесят лет, с клюшкой, за конец которой он держался был скручён и напоминал форму сладости, какой дети украшают ёлку на Новый Год. — Извините, пожалуйста, присаживайтесь, — Чимин резко встаёт, точнее принимает сидячее положение, отодвигается к самому краю, а потом даже встаёт на ноги. Худой до безобразия старик в грязно-сером, бывшем голубым хитоне смерил его презрительно-недоверчивым взглядом, переступает с одной ноги на другую и медленно усаживается на обшарпанную скамейку, с которой уже давно слезла темно-оранжевая краска. Местный накручивал на палец почти седую бороду с какой-то растерянностью, видимо, он никогда до этого не встречал, чтобы нищий, у которого, по сути, даже ночлега нормального нет, согласится сесть на занятую им скамейку. Его также смутило, что мальчишка этот выглядел не совсем по-нищичьи, хотя на нем и была единственная шкура, что скрывала его обнажённое тело. Чимин же понял, что нужно двигаться дальше. Он понял, что оборотни решили вернуть его в поселение, не зная, что омега вообще не из этой эпохи. В любом случае Пак походил на местного, хотя нельзя было не заметить, как тот оглядывается по сторонам, словно видит в первый раз. Омега предположил, что, возможно, где-то здесь может находиться Чонгук, ведь альфа рассказал ему о их первой встрече. Но Чимину информация не казалась полезной и не могла ответить на гложущие его вопросы. Этот сон отличался от предыдущих ощущением реальности. Пака ноги не сами несли по пыльной дороге в неизвестном направлении, омега чувствовал весь спектр запахов, витающих в воздухе: песка и пыли, чужого пота, фруктов на прилавках, скота, и даже боль в стертых пятках со множеством микротрещинок, забившихся крупинками песка. Атмосфера олицетворяла не ярко выраженную бедность, но все равно в ней чувствовалось какое-то угнетение, и Чимин боялся, как бы аура не перекочевала и на него. Он бредет, посылая короткие улыбки продавцам, а потом, когда он сворачивает за угол, где маленький базар заканчивается и количество людей поредело, кто-то неожиданно обнимает его сзади, с заметной страстью и одновременно нежностью. — Вот ты где. Омега вздрагивает, носом чувствуя запах дыма, исходящий от смуглого высокого альфы, что глядел счастливо и мягко. Кто этот альфа с вьющимися цвета каштана волосами, что так преданно и растерянно вглядывается в чиминовы удивленные глаза? Омега вдруг осознает, что этот человек, вероятно, тот, за которого его хотели выдать замуж родители. Альфа несколько неуклюж в своих действиях и поступках, но старается не показывать этого. — Ты? — Чимин делает вид, что они знакомы. — Что ты здесь делаешь? — Я... — альфа покраснел. — Искал тебя. Ты вчера убежал посреди ужина и не вернулся. Родители очень беспокоились. Я понимаю тебя. Узнать, что тебя хотят сватать с неизвестным альфой, большое потрясение. Я тоже был удивлён, — он замолчал, когда до него дошло, что на омеге почти ничего нет. — О боже! Тебя обокрали! Как я мог допустить этого?! Альфа действительно корил себя, он снял с себя верхнюю часть одежды по типу фрака. Он выделялся среди остальных своей дорогой одеждой. Носил невысокие тёмные ботинки, облегающие брюки, заправленную белую рубашку с мягкими манжетами с огромными пуговицами и близкий к черному жилет. Смущённо отведя глаза, неизвестный накидывает на плечи омеги фрак, застегивая пуговицы. Чимин покраснел, неловко отстраняя его руки, и, отвернувшись, сам заканчивает засовывать медные резные пуговицы в проделанные дырочки, попутно пытаясь прийти в себя и унять панику и дрожь. Если это очередное воспоминание из прошлого, то это уже слишком реально даже для него. Неужели то, что Чимин застегивает фрак, происходило и в прошлом, или это он подсознательно меняет будущее? Все эти фразы, действия, поведение других... Ведь именно он контролирует дальнейший диалог с альфой, не прошлый Чимин. Совсем не похоже на воспоминания... Тогда он взаправду попал в прошлое и может его изменить? Но Чимин не хочет что-то менять. Он и прошлого себя толком не знал и давно минувших дней. Что ему менять? А вдруг все пойдёт в худшую сторону? Тогда может произойти, что он и никогда не встретится с Чонгуком. Такие мысли только усиливали страх, а ещё рука альфы сжимала его запястье, когда хочется податься порыву смятения и бежать. Ему не нравится обстановка, не нравится, что незнакомый альфа находится рядом, не нравится его лёгкое касание и движение большого пальца по кисти. Ему неприятны чужие прикосновения, они подобны обжигающему льду, который закинули за шиворот, морозившему спину, покрывая её гусиной кожей. Он уже давно хочет проснуться. — Ты не мог бы отодвинуться немного? — вежливо попросил Чимин. — Личное пространство, понимаешь. — Да, прости, — альфа отошёл, виновато улыбаясь. — Нам нужно вернуться. — Куда? — В дом твоих родителей. Моя семья осталась вчера у вас ввиду позднего времени. — Я не хочу, — резко возник омега, сделав выпад назад. — Но почему? — Потому что я не хочу выходить за тебя замуж, — ответил Пак. — Я люблю другого. Альфа недоверчиво посмотрел на него. Чимину показалось, или тот взаправду расстроился. — Но благодаря свадьбе твоя семья перестанет метаться на грани бедности, — возразил альфа. — Я ведь даже твоего имени не запомнил, о какой свадьбе может идти речь, когда я ничего не знаю о тебе? — Чимин продолжил сопротивляться, находя веские аргументы, ему хотелось объяснить альфе, что он не готов жертвовать собой ради богатства. — Чонин. Ким Чонин, — запоздало ответил альфа, печально улыбнувшись. — Так меня зовут. — Приятно познакомиться. Но в любом случае я не хочу выходить замуж по расчёту, понимаешь? — Мой папа и отец тоже женились без любви, но потом привыкли друг к другу и полюбили, — все равно, как маленький ребёнок, продолжил Чонин. Чимин вздохнул. Он редко выходил из себя, но сейчас ему хочется накричать на этого странноватого альфу. — Вряд ли у нас будет по-другому, Чонин. Я люблю другого человека и хочу посвятить свою жизнь ему. — И кто же этот альфа? — Я не могу этого сказать. Ты его все равно не знаешь, — пытаясь скрыть свое беспокойство. — Он простолюдин или из аристократической семьи? — Слушай, какая тебе разница? Омега взглянул на альфу, нахмурив брови и сложив руки на груди. Почему? Почему этот альфа никак не успокоится? Ему уже все объяснили, но он все равно продолжает допытываться, и это уже ни в какие ворота. Чимин ещё никогда не встречал таких приставучих и жантильных людей. Что от него хотят? — Мне просто интересно, — пожал тот плечами. Но Чимин не верит такому простому объяснению. Он всматривается в каждый миллиметр лица Чонина, старается запомнить, прочитать каждую эмоцию, спрятанную за маской улыбающегося. Веки у альфы опущенны вниз, не до конца, а уголки губ приподняты, от него пахнет дымом костра, горечью. И когда он успел подойти так близко? — Слушай, скажи, пожалуйста, родителям, что вернусь в дом, но чуть позже, — в один миг находиться рядом с ним потеряло всякий смысл и желание. — У меня есть одно неоконченное дело, в котором я должен разобраться сам. — Я могу помочь. — Нет-нет, не стоит. Я ненадолго, вернусь к полднику, — натянуто улыбнулся Чимин, уже разворачиваясь на пятках, потом бросает перед тем, как убежать. — Скажи, чтобы они не беспокоились. Со мной все в порядке. Чонин не успевает ничего сказать в ответ, как омега бросает ему в руки фрак, срывается с места и трусцой скрывается за поворотом. На больных ногах далеко не побегаешь, а потому Чимин уже через несколько домов вынужден сделать перерыв. Он облокотился о стену недавно построенного пивного заведения спиной и перевёл дух. — «Ладно. От "жениха" я избавился, но что делать дальше? Если Чонгук живёт где-то здесь, то уже хорошо. Но что если я найду его? Как мне быть?» — с досадой подумал Пак. Чимин бесцельно бродил по улицам, сторонился улочек, где разговаривали по душам местные пьяницы за очередной бутылкой крепкого виски или кружкой пенящегося пива. Его спокойно принимали за нищего, хотя некоторых и смущало, что у мальчишки была шкура, которая довольно высоко ценилась. У одних даже возникала мысль подкрасться и стащить с хрупких покатых плеч дорогую вещицу. Но Чимин все же остался нетронутым. Ближе к обеду у него начал урчать живот из-за голода, а Пак так и не нашёл того, кого искал. Он пробовал спрашивать у прохожих о Чонгуке, но те лишь пожимали плечами, а попадались и те, кто сначала улыбались и спрашивали, зачем омеге он нужен, а потом, как и первые, говорили, что не знают никакого аристократа, по имени Чон Чонгук. Это удручает. Чимин беспокоится, не проворонил ли альфу, пока искал. А между тем, голод давал о себе знать. Сочное наливное яблочко в руке продавца выглядит аппетитно, но Чимин качает себе головой и прячет руки за спиной, не поддаваясь соблазну своровать его, чтобы хоть немного, но насытиться, отвлечь желудок от неприятного жжения, заставить его поверить, что это та еда, которую едят на завтрак, обед или ужин. Он не знает, сколько не ел, потому что время тянется днями. Поэтому Чимину приходится жевать кожицу своих губ, чтобы хоть как-то спасти свое плачевное положение. Но вот из-за туч выглядывает луна, а солнце скрывается золотым диском за горизонт. Люди собираются по домам, бездомные перестают просить милостыню и забираются кто куда: на опустевшие скамейки, в забытое хозяином открытое окошко подвала в тёмные переулки дворов. Омега остаётся один под звучание цикад и тусклый свет полнолуния. За это время Пак совсем потерял надежду и приуныл. Его ноги нещадно болели и не желали держать своего хозяина, вяжущее ощущение во рту, называемое оскоминой, здорово мешало Чимину сосредоточиться. Шанс упущен, цель не достигнута, и конкретно так хотелось расплакаться. Кто-то прошёл в чёрной клеёнчатой шляпе недалеко от него, и Чимин на секунду поднимает глаза, а потом опускает, снова погружаясь в мысли. А потом вдруг резко вскакивает, не веря своим глазам. Этот запах он узнает из тысячи других запахов и ароматов. Запах Чонгука. Человек в своей манере движется широким и быстрым шагом, а Чимин идёт за ним, держась на приличном расстоянии. Сердце его стучало ускоренно, было ощущение, что оно взорвётся от напряжения фейерверком из тысячи разноцветных огней, потому что по-другому описать состояние Чимина не получается. Омега с некоторой боязнью думал и представлял, как заговорит с ним. Что может произойти? Узнает ли Чонгук его? Чимин ждал, пока тот свернёт, и обливаясь потом, прождал десять секунд, чтобы снова преследовать объект своей любви. Его голова высунулась из-за угла. Что за чертовщина? — Он исчез, — просипел отчаянно и с досадой омега, с силой зажав между зубами многострадальную нижнюю губу, и та заныла от боли. Напрасно он обошёл весь квартал, надеясь найти Чонгука где-то поблизости. А потом до ушей донеслись чей-то приглушённый стон, звуки нарастающего поцелуя, и Чимин, будто подталкиваемый чей-то невидимой рукой, двигается на эти звуки. Он замирает, видя, как часто дышит поваленный на коврик из сена Гук, а сверху сидит, смахивая проступивший на лице пот, он... — Это...я? — напрочь забывая о том, что сам себя палит на подглядывании свершения чужих грехов, спрашивает изумленный омега, тем самым привлекая внимание пытающихся отдышаться людей.