Медная роза

      Последние двое суток я провел в участке. Под недоброе покачивание голов городовых рассказывал по сотне раз одно и то же, хотя прекрасно понимал, насколько абсурдно звучал мой рассказ об исчезновении Шэр на ровном месте. Впрочем, когда мистер Тобин и еще несколько случайных зрителей подтвердили все слово в слово, городовым пришлось меня отпустить. Как они пояснили — временно.       Конечно! Пока Шэр пропала — и один дьявол знает, где она сейчас, — городовые занимаются пустыми расспросами, а не поисками!       Пока что единственным, что продвинулось в деле Шэр, стали листовки, которые за два дня, что я безвылазно просидел в участке, заполнили все стены и столбы в городе. В гостиницу я брел понурив голову — не мог смотреть на ее улыбающиеся лицо рядом с припиской «пропала без вести».        Осенний ветер разносил по улицам сухие листья, рекламные объявления, пожелтевшие листовки с изображением таких же пропавших без вести, как и Шэр. Неделя-две — и она тоже сольется воедино с этим извечным круговоротом потерянных лиц. Сотни раз мне доводилось слышать о пропавших, но почти никогда о вернувшихся.       Жилой район, в котором мы хотели купить квартиру, как поднакопим денег, я не прошел — пробежал. Еще недавно мы прогуливались мимо двухэтажного дома с резными балконами и думали, как хорошо было бы встречать на этом балконе утро. Мы оба любили суетливый Корнвелл и оба мечтали остаться здесь навсегда, но пока приходилось довольствоваться только съемной квартирой далеко за городом.        А теперь, проходя мимо сотен горожан, я все надеялся увидеть среди них фарфорово-белое лицо Шэр, но все оказывалось лишь обманом. Еще недавно мы скармиливали людям иллюзии, а теперь я сам утопал в них. В каждой молодой девушке с длинными белыми кудрями я надеялся встретить ее, но… Руки от злости сами сжались в кулаки. Я ненавидел себя, ненавидел за то, что позволил ей залезть в этот проклятый ящик, лавочника — за то, что продал три зеркала почти за бесценок, одно из которых еще и как-то связано с пропажей Шэр.        В бок впилось что-то острое. Я нащупал в кармане брошь — та расстегнулась и уколола, да еще и вошла так глубоко, что я на мгновение захотел выкинуть эту безделушку в урну, но осекся. Последнее, что осталось от Шэр после исчезновения. Я не мог вот так расстаться с этой вещицей, по крайне мере, сейчас. Когда она вернется, тогда…       Вернется. Это звучало так глупо и наивно, что если бы я мог сейчас смеяться, то определенно усмехнулся бы сам себе. Конечно же, нет. И в то, что городовые отыщут ее, тоже не верилось. Нельзя найти того, кто исчез, не оставив после себя следов.       Единственной моей зацепкой оказалось пропавшее зеркало. На счастье, в записной книжке еще должен был остаться адрес лавки, где я купил их. Оглядевшись по сторонам, я заметил впереди скамейку, над которой нависали ветки янтарного клена, и присел на нее. Достал из другого кармана блокнот и принялся быстро листать — далеко, зеркала я брал больше двух месяцев назад.        Встреча с мистером Тобином, адрес ресторана, в котором я с Шэр неделю назад бронировал столик, адрес ателье, где заказывал пиджак… О, лавка О`Рейли. Да, если я правильно помнил, это была она.        Еще не стемнело окончательно, у меня оставалось не так много времени, если я хотел успеть заглянуть туда сегодня. Пришлось идти быстрее, чем я привык — по правде, после покупки паромобиля, я вообще отвык от ходьбы пешком, хотя раньше мог обойти почти весь Корнвелл и даже не запыхаться. И хоть эта груда железа и выпирающих отовсюду трубок была до ужаса шумной и то и дело ломалась, сейчас я очень пожалел, что забыл забрать ее со стоянки театра. Но поворачивать в другую сторону, означало опоздать.        — Вы помните меня? — спросил я, толкнув своим телом стеклянную дверь лавки.        — Ко мне каждый день заходят сотни человек, — спокойно ответил продавец, поправляя очки.        — Я покупал у вас зеркала. Около трех месяцев назад, — напомнил я, подойдя к прилавку ближе.        — У меня много зеркал, мистер, — продавец облизал палец и перелистнул страницу счетной книги. — Поточнее, пожалуйста.       Я забарабанил пальцами по лакированному столу. Огляделся по сторонам, пытаясь собраться с мыслями, сохранить остатки самообладания. Все та же захламленная лавка — гадко пахнущие чучела, которыми разве что пугать, не то, что ставить в дом, выцветшие тканевые шкатулки и зеркала, бесчисленное множество зеркал. Именно из-за них один из знакомых порекомендовал мне эту лавку — дешево и на любой вкус. Все, как я и хотел. А сейчас я задумался — купи я зеркала где-нибудь в другом месте, была бы Шэр в порядке? Что я вообще здесь, собственно, сейчас делал? Расспрашивал о зеркалах, в надежде узнать… узнать, черт возьми, что?! Что оно похитило мою жену?! Полнейший абсурд. Но я не мог позволить полностью довериться городовым, даже не попытавшись что-то сделать самостоятельно.        — Три. Два в резной деревянной оправе, третье — в медной. Она еще была такой уродливой…        — А-а-а, — протянул продавец, наконец оторвавшись от счетной книги. — Вы про то, у которого из оправы кто-то выковырял камни?        Я кивнул.        — Да, припоминаю. — Продавец сощурился, отчего его испещренное морщинами лицо и вовсе стало похоже на пересушенный финик. — Возврату не подлежит. Прошу прощения.        — Я не собираюсь их возвращать, — ответил я. — Мне нужно знать… — От абсурдности вопроса, который я собирался задать, я почувствовал себя еще глупее, но все же спросил: — Откуда они у вас?        — Зеркала? — переспросил продавец, глядя на меня исподлобья, как на полоумного. Впрочем, за такие вопросы в лечебницу еще не угодишь — а вот за догадки, что вертелись у меня на языке — вполне.        Именно потому в участке я всячески старался увиливать от вопросов о зеркале. И сильно жалел, что сболтнул об этом в театре. Виски, как назло, развязало язык. А ведь еще несколько неудачно оброненных слов — и они вполне могли счесть, что мне нужна помощь врачей. Хотел бы я и сам думать, что это всего лишь иллюзия. Но увидев составленный городовыми отчет, в котором черными чернилами по белой бумаге было написано, стало ясно, что я еще не сошел с ума. Внутри нашли только два зеркала.        Я кивнул.        — Со всего света, мистер, — прохладно ответил продавец. — Знаю только то, что в металлической оправе, уже как пять лет пролежало в подвале дома миссис Галлиган. Но старушка не так давно умерла и ее родственники решили распродать все так тяжко нажитое добро.        Эти слова продавец произнес с неким презрением. Я же сдержанно поблагодарил его и покинул лавку. То, кому и зачем родственники продали имущество почившей бабушки и раньше не особо меня волновало, а уж сейчас…        На город уже опускался закат. Слишком поздний час, чтобы отправляться к дому Галлиган, адрес которого так заботливо написал мне старый продавец.        Я явился туда к полудню. Дверь мне открыла, как оказалось, внучка миссис Галлиган, Делия. Немного пухлая розовощекая девушка с забавными завитушками на голове охотно пригласила меня в дом и даже напоила горячим чаем с печеньем, которое продавали в пекарне напротив. Возможно, я был невежлив, опустошив почти целое блюдце в одиночку, но со дня пропажи Шэр я почти ничего не съел. В участке из еды предлагали только кофе без всего — даже без сахара, а когда вернулся в гостиницу, единственное, чем были заняты мои мысли, оставались поиски Шэр. Но, почуяв запах свежего печенья, я не смог удержаться.        Делия, как гостеприимная хозяйка, не поставила мне этого в укор, напротив, была вежлива и разговорчива. Ровно до тех пор, пока я не спросил о зеркале.        — Моя бабушка, как бы вам сказать… — начала она, теребя подол кружевной многослойной юбки кончиками пальцев. — Она любила все необычное. Даже жуткое. Говорила, что у таких вещей какая-то особая энергетика… Аура… — Делия замолчала. — Простите, мистер Мэйси, я точно не помню…        — Все в порядке, — кивнул я. — Прошу, продолжайте.        — Знаете, мне мимо него было даже страшно проходить, — заметно тише, сказала Делия. Голос ее звучал хрипло, отрывисто. — Особенно ночью. Без света оно казалось таким черным… Почти бездонным.        Я кивнул.        — В общем, как бабушка слегла — пять лет тому назад,  — Делия поднесла чашку к губам и сделала небольшой глоток, — я распорядилась, чтобы зеркало и другие ее… вещи убрали в подвал. А во всех комнатах сделали ремонт…        — Ремонт? — переспросил я. При чем тут вообще ремонт?        — Да, — кивнула Делия. — Раньше ремонт здесь соответствовал обстановке. Старые ковры, статуи с лицами, искривленными гримасами ужаса… Еще несколько лет назад этот дом скорее напоминал жилище некоего вампира, а никак не кондитера на пенсии…        Вот уж! Милая бабулька, продававшая сладости, устроила дома настоящее убежище Сатаны… Сейчас я и вправду не мог сказать о жилище Делии ничего такого. Стены обклеены классическими коричневыми обоями, диваны обиты кожей, а на полу распластались теплые шкуры. Наверняка прохладными вечерами в камине уютно потрескивал огонь, а Делия, сидя в том же кресле, что и сейчас, зачитывалась какой-нибудь книгой.        Как пояснила Делия, десять лет назад это зеркало нашли на цирковой арене, а рядом с ним — раненую гимнастку по имени Ева Марлоу. Что интересно, во время репетиции с этим самым зеркалом она лишилась ноги, которую так и не нашли ни в цирке, ни поблизости.        О Марлоу недели с две судачила пресса. Но шумиха вскоре поутихла, — как пояснила Делия, Марлоу по-быстрому упрятали в городскую психиатрическую лечебницу, и больше об этой гимнастке не было никаких вестей.        С Делией мы распрощались на пороге. Не задавая больше вопросов и явно надеясь никогда больше друг друга не увидеть. По пути к театру, где и оставил паромобиль, я пытался уложить в голове все сказанное ею об этом зеркале, но сделать этого никак не удавалось.        Что-то мне подсказывало, нет, чуть ли не кричало, что разговор с этой самой гимнасткой, если она еще не совсем лишилась рассудка, мог дать мне несколько ответов. Например, что я и сам еще не совсем сошел с ума, и у всего этого есть хоть малейшее подобие логического объяснения.        В бардачке паромобиля я всегда хранил небольшую заначку. Вдруг что. И уж ни за что бы не подумал, что придется тратить ее не на покупки, а на взятку главному врачу психиатрической лечебницы. Но я прекрасно знал, что никто мне просто так с больным поговорить не даст.        Устроившись в кожаном сиденье, от которого за эти несколько дней уже успел отвыкнуть, я повернул рычаг, дожидаясь, пока паровой двигатель зарычит.        Томясь в ожидании, я закурил. Психиатрическая лечебница точно не была тем местом, где я хотел бы побывать. Ни как пациент, ни как гость. Еще давно мне доводилось видеть их — людей, потерявших рассудок. В бедняцком районе Корнвелла полно таких. Хаотично бегающие глаза, трясущиеся руки, бормотание… Я всегда старался проходить мимо них как можно быстрее.        Двигатель зарычал, когда почти дотлела первая сигарета, но я не тронулся с места. Выкурил вторую — для спокойствия.        В психиатрическую лечебницу я добрался почти к вечеру. Это место выглядело заброшенным, хоть таковым и не было. Обшарпанные стены из красного кирпича, готовые вот-вот развалиться от легкого дуновения ветра. Сад, сплошь заросший бурьяном, нуждался в садовнике, дорожки — в метле, а окна — в затворках. Издалека я увидел их — пациентов лечебницы — и мне тут же захотелось повернуть назад и никогда сюда больше не возвращаться. Серые сухие лица с мутными неживыми глазами смотрели на меня сквозь решетки.        Мне пришлось закурить еще и во дворе лечебницы, чтобы привести мысли в порядок. И только затушив окурок ботинком, я смог войти внутрь. Массивная деревянная дверь скрипнула, а затем громыхнула у меня за спиной.        Внутри оказалось темно. Только один лишь масляный светильник на столике у лестницы говорил о том, что здесь находились люди. Вскоре, громко цокая каблуками по деревянному лакированному полу, ко мне подошла медсестра — молодая девушка в белой одежде — и без малейшей улыбки поинтересовалась, к кому я пришел. Я сразу ответил, что к заведующему — ни к чему терять время на расшаркивания.        Плотный владелец лечебницы, — он представился мистером Харрисом, учтиво предложил мне сесть на стул перед ним, но я отказался. От одной мысли, что на этом стуле могли сидеть те самые сумасшедшие из бедняцкого района, мне тут же захотелось отодвинуть его подальше.        — Спасибо, — сдержанно ответил я. — Я постою.        — Как знаете, мистер Мэйси, — ответил мистер Харрис, усаживаясь в огромное кресло, подстать ему самому. — Ищете мисс Марлоу, значит?        — Ищу, — кивнул я и, положив на стол конверт, пододвинул его к мистеру Харрису.        — А ее здесь нет, — ответил мистер Харрис, подтягивая конверт к себе пухлыми пальцами. — Но есть история ее болезни. Половина. Вторую она выкупила сама.        — Есть ли там что-то… необычное? — сощурившись, спросил я.        — Если бы не было, я бы не стал предлагать, — кивнул тот, поправляя ворот рубашки. — По рукам?        — Могу я сначала взглянуть? — недоверчиво спросил я, пригвоздив конверт пальцами к столу.        — Разумеется, — ответил мистер Харрис, нахмурив кустистые брови.        Но стоило мне окинуть быстрым взглядом бумаги, как рука сама отпустила конверт. Сейчас я не мог достаточно сосредоточиться, чтобы переварить все написанное, но то, что эти бумаги стоили своих денег, сомнений не осталось.        Папку я открыл уже в номере, принялся вчитываться в бумаги, среди вороха которых нашел достаточно доказательств, что Марлоу знала, что творилось с этим зеркалом. В течение всего времени, что она находилась в госпитале имени Мэри Хардинг, она спрашивала о нем каждый день.        Я подлил себе немного виски — чтобы расслабиться. Воспринимать написанное на трезвую голову удавалось с трудом.        17. 09. 1930        Ева Марлоу, 1910 года рождения, 20 лет. Поступила в госпиталь имени Мэри Хардинг утром. Две недели тому назад найдена на цирковой арене. На теле обнаружены неглубокие порезы и ссадины, правая нога отсутствует по колено. Рана ровная, нога ампутирована с хирургической точностью. Конечность отыскать не удалось. Разрез не соответствует словам ее коллег по цирковой арене — «зацепилась за веревку и упала».       Рядом с ней обнаружено зеркало выс. 160 см в металлической оправе. По невыясненным причинам пациентка, едва завидев это зеркало, кричала, пока не сорвала голосовые связки до хрипа. Ее коллеги уверяли, что зеркало лишь часть реквизита. На поверхности найдена кровь, предполагаемо самой пациентки.        Документов, подтверждающих личность, при ней обнаружено не было. Во время поездки в госпиталь имени Мэри Хардинг не раз пыталась открыть дверь служебного паромобиля и выпрыгнуть. Постоянно требовала зеркало и отпустить ее домой. На вопрос об адресе проживания диктовала неизвестную улицу. Родных и близких отыскать не удалось. После госпитлизации продолжала вести себя неадекватно: бросалась на пациентов и врачей. Было принято решение о переводе из госпиталя имени Мэри Хардинг в психиатрическую лечебницу имени Энтони Грэйс, на неопределенный срок в одиночной палате.        Остальные документы, спустя год после выписки, Марлоу выкупила у лечебницы. Копии были уничтожены.        После того, как я прочел папку до конца, Марлоу стала последним человеком, с которым я хотел бы пересечься. Но выбора у меня не оставалось. К тому же, не обязательно разговаривать с ней лично — достаточно добыть бумаги. Судя по словам заведующего лечебницей, в них меня ожидало нечто более интересное, чем здесь. Возможно даже ответы, зачем ей, находившейся в палате госпиталя, так срочно понадобилось зеркало. Вряд ли Марлоу по доброй воле покажет мне бумаги, которые сама же выкупила у лечебницы. Придется действовать иначе.        Я запросил адресную книгу и заказал еще виски.