Медная роза

      На всю толстенную адресную книгу мне удалось отыскать всего одну женщину с фамилией Марлоу. Еву. В воспоминаниях тут же всплыли записи об улице, которую называла Марлоу, но о которой никто не слышал. Бессмыслица. Если бы я выпил еще немного, то серьезно бы призадумался, а действительно ли она когда-либо жила здесь?..       На утро я перечитал записи еще раз — за большой кружкой черного кофе, предпочтя его стакану виски, но убедился, что мои догадки верны, а значит, загородная психиатрическая лечебница мне пока не светила. Пока…       Необычное поведение Марлоу, описанное в медицинских отчетах, можно было назвать потерей памяти после падения с высоты, если бы не четко названный домашний адрес, имена родных и близких, их адреса, даже места работы. Я чувствовал, что ответы ждали меня на страницах больничных записей. Если она, конечно, не избавилась от бумаг.       Собирая вещи, я почти что видел наяву, как открываю старую папку, дотрагиваюсь до пожелтевших страниц, исписанных вдоль и поперек чернилами, каких уже не выпускают. Как чихаю от пыли, когда она забивается в нос. Удушающий запах нетронутых годами больничных записей, аромат тайны, надежно спрятанной от чужих глаз. В голову против моей воли лезли сравнения с фокусом с исчезновением, будь он проклят, человека. Хотелось надеяться, что отыскать Шэр удастся раньше, чем история ее пропажи покроется десятилетней пылью.       Оставаться в гостинице дольше смысла не было. Часть полученного за выступление аванса еще пригодится: вряд ли в обозримом будущем я получу хоть одно предложение. А даже если и найдется еще некто отчаянный, решивший пригласить меня на распиливание одной из десятка молодых актрис перед полупустым залом, я отвечу отказом.       В спешке скидывая вещи Шэр, пахнущие ее жасминовыми духами, в саквояж, я ловил себя на мысли, что со сценой пора завязывать. Как бы я ни любил свое ремесло, оно всегда оставалось всего лишь иллюзией, обманом зрения, ловкостью рук и голыми ножками ассистенток, на которые отвлекались зрители. Фокусы должны оставаться безобидной и красивой ложью.       Сев в паромобиль, я сразу закурил. Зажав сигарету в зубах, растирал пальцами виски в попытках сосредоточиться. Карта, что я раскинул перед глазами, показывала маршрут до Стокпорта. Если верить адресной книге, то последние пять лет Марлоу жила именно там.       Крохотный Стокпорт был отличным местом, чтобы умереть здесь на старости лет. Усеять клумбу под окнами цветами, поставить в саду гамак или деревянные качели и сплетничать с соседями о соседях. Такие маленькие города, разбросанные по всей Абердине, напоминали мне о детстве — о крошечном Эксестере, где я родился и откуда уехал, как только мне исполнилось шестнадцать. И, как позже я узнал от Шэр, она тоже бросила тихую и скучную жизнь местного захолустья ради огромного Корнвелла, где мы могли затеряться среди толпы, стать маленькой шестеренкой большого механизма.       Небольшой одноэтажный дом, принадлежащий Марлоу, оказался на самой окраине города. Стоило проехать немного вперед, как уже начиналась загородная дорога — ответвление от главного шоссе, ведущего в сторону южной части страны.       С сумерками я оставил паромобиль около небольшого перекрестка, недалеко от лавки со всякой мелочью. Незнакомый паромобиль мог вызвать слишком много вопросов, если бы я припарковал его в районе, где живет Марлоу. Пусть лучше местные думают, что он всего лишь принадлежит некому заезжему путешественнику, который ненадолго отлучился за покупками в дорогу.       Сам же наблюдал за домом Марлоу издали, сидя на скамейке под широкой кроной старого каштана. Свет в маленьких окнах ее дома из красного кирпича погас рано — без пятнадцати восемь.       Вскоре из дома вышла фигура в пышной юбке и с тростью в руках, наверняка Марлоу — она как раз должна носить протез. Я выждал около получаса, ожидая, что она скоро вернется, но на улице стояла тишина, только изредка разрезаемая свистом промозглого октябрьского ветра.       Убедившись, что свет в большинстве окон домов тоже погас и меня вряд ли заметят соседи, я быстро добежал до черного входа в дом. Ни единого дерева на весь двор, да и под окнами не похоже что бы когда-то росли цветы — кругом распластался до запущенности длинный травяной ковер. Достав из ручного чемоданчика светильник на тонкой железной ручке и принялся за замок. Справился быстро — с третьего раза мне удалось нащупать верный путь, и все пошло как по маслу. Замок старого образца — в таких маленьких городах нет смысла ставить сложные и новые. Многие и вовсе не запирают дверей.       Если меня поймают, то за проникновение со взломом, то мне светит по меньшей мере год за решеткой. Я встряхнул головой, смахивая ненужные мысли и шагнул внутрь, на плиточный пол кухни.       Внутри было холодно — даже слишком. Похоже, Марлоу и впрямь не собиралась проводить дома ночь, иначе наверняка затопила бы печку. Тишину нарушало только мерное тиканье напольных часов, на которые я наткнулся в гостинной, стоило выйти из кухни. Осознание, что никого дома нет развязывало мне руки, но в то же время нагоняло ужас. Но я уже зашел слишком далеко, чтобы поворачивать назад. Засунув похолодевшие руки в карманы пиджака, я попытался сосредоточиться.       Где же бывшая психопатка могла хранить эти бумаги?.. Уж явно не в спальне и не в кабинете — если ее решат обокрасть, то туда и наведаются в первую очередь. Раз она выкупила эти бумаги, значит ей было что скрывать. И, судя по ранним медицинским записям, ей есть, чего стыдиться. Такое хранят подальше от случайных глаз, и уж тем более подальше от собственных.       Медленно, стараясь не делать лишних движений, не наступить слишком резко на скрипящую половицу, я крался вглубь дома Марлоу. Двери в некоторые комнаты были полуоткрыты, но никаких людских силуэтов, которые я себе навоображал, пока вскрывал замок, там не возникло. Я тихо выдохнул — все получалось легче, чем я представлял раньше.       Лестница на чердак скрипнула, стоило мне ступить на нее. Я замер. Задержал дыхание. Выжидал шагов, перепуганного голоса или чего-то еще, что обязательно должно cообщить Марлоу о том, что в доме чужак. Ничего. Здесь было настолько тихо, что именно тишина и начинала пугать.       Поднявшись наверх, я осмотрелся по сторонам. Взгляд сразу зацепился за кучу картонных коробок в правом углу, стоящих рядом с письменным столом. Я готов был поставить на кон золотую цепочку, на которой носил свои не так давно остановившиеся часы, что бумаги спрятаны именно там.       Поставив светильник на пол, я принялся разгребать хлам, но наткнулся в коробках на одну рухлядь — деревянные фигурки, несколько старых часов… Зато ящики стола оказались просто забиты всякими бумагами и старыми помятыми фотокарточками, которые я сразу отбросил в сторону, за ненадобностью, лишь краем глаза заметив молодых женщину с мужчиной, снятых на фоне этого дома. Хм, родственники Марлоу?..       Видимо, я так увлекся изучением найденного, что даже не услышал шагов позади. Дуло револьвера уткнулось мне в затылок. Я сглотнул вмиг ставшую вязкой слюну. Твою мать…       — Встал, — скомандовал женский голос позади.       Попался, как полнейший придурок. И сдохну, похоже, как полнейший придурок.       — Быстрее, — добавил голос. Дуло прижали крепче.       Мне не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Я поднялся на ноги, не поворачиваясь. Фонарь взял в руки. Ручка чуть не выскользнула — пальцы промокли за считанные секунды.       — Руки вверх. Поживее.       Я поднял. Сглотнул. Нужно что-то сказать. Пока она не застрелила меня к чертовой матери. Или не вызвала городовых. Или все сразу, одному дьяволу известно, что могло быть у нее на уме.       — Послушайте…       — Развернулся, — скомандовал голос. — Давай!       Она сорвалась на крик — недостаточно громкий, чтобы перепуганные соседи поспешили постучать в дверь, чтобы убедиться, все ли в порядке, но его вполне хватало, чтобы я на секунду замер. Не каждый день к голове приставляют дуло.       В тусклом свете фонаря смог разглядеть лицо Марлоу. Это без сомнения была она — усталые глаза, впалые щеки. Даже спустя восемь лет после выписки она все еще слишком сильно походила на пациентов лечебницы. Пальцами она поправила волосы, едва доходившие ей до плеч, за ухо и быстро облизала губы.       — А теперь говори, ублюдок, — процедила она сквозь зубы. — Что ты. Забыл. В моем. Доме.       — Понимаете… — начал я тихо, но договорить мне не дали.       — …нет, не понимаю, — Марлоу помотала головой. — Отвечай!       — Мне нужна информация! — выпалил я, и к чести сказать — почти не солгал. — Только и всего…       — Вот как это называется… — с усмешкой протянула Марлоу, не опуская револьвера.       Сам револьвер оказался мне знаком едва ли не с детства. Сорок лет назад его выпускали под названием то ли «Уибли», то ли «Уинсли», пока эту марку не сняли с производства. В оружейной коллекции отца было несколько таких, хотя особых денег они не стоили. Марлоу наверняка купила его где-то по дешевке, без разрешения на хранение — да и кто бы позволил носить оружие женщине, выпущенной из психиатрической лечебницы!..       — Мы друг друга не поняли, — ответил я, попятившись назад. Нога уткнулась в один из ящиков. Дальше — только стена. Ну да. — Я вам не враг…       — Ну конечно, — бросила Марлоу, осматривая меня с ног до головы. Понятия не имею, слышала ли она обо мне в своем захолустье, но если да — мое честное до недавнего времени имя могло отсрочить постыдную смерть.       — Я фокусник, а не вор!       Прозвучало настолько абсурдно, что я и сам бы себе не поверил. Проклятье. Меня колотило — голос дрожал, наверняка, Марлоу могла слышать, как друг о дружку стучали мои зубы.       — Пиджак, — Марлоу кивнула на меня. — Снимай.       Я снял.       — Выверни карманы. Все.       Я вывернул. Там не было ничего, кроме броши Шэр и отмычек. Надумал вломиться в чужой дом, не прихватив с собой не то что пистолета — даже кухонного ножа. Впрочем, когда в голову утыкается холодное дуло револьвера, вряд ли можно вот так просто что-то провернуть.       Оправдывать собственную глупость у меня всегда получалось хорошо. Правда, до сегодняшнего дня плата за непредусмотрительность была слишком мала, чтобы что-то менять.       Голос Марлоу, как и ее руки, ни капли не дрожал. Сдается мне, что она уже не в первый раз принимала в своем доме незваных гостей. Ногой отбросив отмычки в сторону, она схватила меня за рубашку у самого горла. Дуло револьвера скользнуло от вспотевшего лба к виску.       — Прошу… — взмолился я.       — Умолкни, — сморщив лоб, отрезала Марлоу.       Она наспех облапала все мое тело — искала оружие. Как же я, черт возьми, жалел, что оказался так глуп. Понадеялся, что женщина в доме, самое большое ударит меня чем-то вроде вазы, позвонит городовым, побежит к соседям.       Марлоу нахмурила брови. Разглядывала мое лицо, словно пыталась что-то по нему прочесть. Единственное, что она могла заметить — так это мешки под глазами и трехдневную щетину.       — Ты первый, — бросила она и кивнула в сторону лестницы.       Я послушался. Было бы странно не послушаться, когда на тебя наставлено оружие. Не время для геройств — я еще нужен Шэр. И себе самому.       Так мы и дошли до того самого черного входа. Я, Марлоу и револьвер. Она толкнула меня на порог и тихо добавила:       — Если я еще раз увижу твою рожу, пристрелю без предупреждения.       Уже потом, сидя в паромобиле, на развилке шоссе и куря пятую сигарету, я понял, что мог бы сказать и что сделать. О, я мог бы заломить ей руки, попытаться выбить револьвер, на худой конец сказать, что если она попытается выстрелить, то скорее всего вернется в лечебницу. Но я ничего не сделал.       Похоже, мне нужна другая нить. Дьявол с этой Марлоу. Выбросив окурок в окно, я свернул на главное шоссе и поехал в сторону нашей съемной квартиры на окраине Корнвелла. Как просплюсь, придется думать, как быть дальше.