Медная роза

      В поисках, в попытках выудить хоть крупицу, хоть намек, что в этом огромном городе осталась нить, ведущая к этому самому Тернеру или зеркалу, ушла неделя.       — Это бесполезно, — цедила сквозь зубы Марлоу каждый вечер и с этими словами гасила светильник.       Я и сам это понимал.       С этим нужно было что-то делать. Куда-то двигаться. В другой город, в другом направлении. Главное — не стоять. А мы уже начинали вязнуть в этом болоте ложных догадок.       Денег, тем временем, накопилось достаточно. Вечерами, выходя купить табака и, как просила Марлоу «что-нибудь из булочной», я пытался умыкнуть нечто большее, чем что-нибудь. Иногда возвращался с чужим бумажником, иногда — с чужими часами в кармане. Я понимал, что мог попасться, что в ломбардах уже знали меня в лицо, но я не был первым и уж точно не последним, кто сбывал им краденое.       А городовые и в Блэкберне работали просто отвратительно. Никто не знал о моем побеге, и уж тем более — о новых заслугах. Но это только вопрос времени, а не чужой глупости. Рано или поздно (тут уж смотря как взыграет упорство МакНалли или очередного обворованного) меня схватят.       К этому времени я должен быть уже за пределами Абердины. Денег теперь хватало, чтобы разжиться фальшивыми документами и чтобы хоть относительно устроиться в другой стране.       А я ведь не планировал уезжать. Никогда. Меня здесь устраивало все. И сильный ветер, мелкий моросящий дождь, две недели настоящего лета и неделя настоящей зимы… Я привык жить здесь. Все поколения моей семьи родились и умерли в Абердине, и я не хотел нарушать привычный ход. Но, похоже, придется.       — Знаете, а отдохните, — осторожно сказал я. — Я принесу вам выпечки. И чая. И попробую порыться в этом сам…       Конечно, меня вели не благие побуждения. Марлоу всем своим естеством, всей своей напыщенной стойкостью, до момента, как гас светильник, и она падала на кровать, тяжело и устало дыша, все равно пыталась доказать, что тянет эти поиски. Она не тянула.       И с каждым днем ее раздражение нарастало, чувствовалось в ее дерганных движениях, в резком тоне голоса и острых комментариях. В последний раз она сказала, что мой нос похож на клюв.       Работая шарлатаном, рано или поздно нащупываешь, что же находится на обратной стороне дна. Там, где ютятся самые настоящие шарлатаны и обманщики, те, кому не нужна публика. Им нужны свеженькие подлинные купюры и монеты, с гербом двухглавого льва.       — А знаешь, Мэйси, — Марлоу сощурилась и повесила пальто, которое держала в руках, на крючок. — А отдохну. Зря я только на это вообще согласилась. Зря.       Зря. Не стоило упрашивать и надеяться, что удастся вернуться в участок уже с Шэр, с живой и невредимой Шэр и потребовать у МакНалли извинений лично. Надо было бежать, бежать через границу, через море, сразу, как только смогу, а не искать несуществующее.       Я решил наверстать.       Спустя два дня одиночных выходов я, через третьи лица и десяток взяток, набрел на паб «МакДуллин`с». С виду — обычная забегаловка с дешевым пойлом, где, судя по слухам, паленой водкой и кислым пивом, травился чуть ли не каждый в Блэкберне, но МакДуллин`с, однако, продолжал стоять.       А судя по гулу и табачному дыму, от которого глаза резало аж до слез, все в этом пабе было прекрасно. И явно не благодаря пиву.       Я искал некоего Жерома. Иностранца, настолько плотно засевшего в подполье, что, поговаривали, выйди он на солнце — сгорит до горстки пепла в один момент.       Я знал, что он появляется в пабе ближе к полуночи по пятницам, знал, что говорить, чтобы не получить в этом же пабе, ближе к полуночи в пятницу, пулю в лоб и знал примерные цены. И знал, что их сразу стоит умножать на два.       — Я буду поздно. Ложитесь спать, — сказал я Марлоу около восьми, и протянул ей пакет из булочной.       В последние дни она выглядела такой бледной, что бледность эта отдавала зеленью. Под глазами — мешки, которые она так старательно пудрила перед моим приходом, уж грим-то от настоящего лица я мог отличить.       — Хорошо, — бесцветно ответила она и приняла пакет.       Сегодня я принес ей несколько булочек с заварным кремом. Она любила их, а я… Походы в эту булочную, за три квартала отсюда, стали чем-то вроде ежедневного ритуала, к которому я так быстро привык. Пожалуй, эта булочная — единственное место, где я действительно был рад, что меня узнавали в лицо.       Марлоу, открыв пакет, укрылась пледом и уставилась в стену. Она вообще так часто смотрела в пустую стену, что мне порой казалось, что она видит то, чего не вижу я.       Она не видела. Ей просто нужно было куда-то пялиться. Иллюзия цели. У меня — была настоящая цель.       Одевшись и надушившись одеколоном, подаренным Шэр год назад, я направился в МакДуллин`с. В потайном кармане пиджака у меня была лишь половина суммы, потому что… потому что если все пойдет не так, потерять половину не так уж и жалко.       Правда потерять половину еще чего-нибудь, например зубов или ушей мне тоже не хотелось. Но я надеялся на лучший исход.       Сидя у барной стойки, я курил, пил пиво — ничуть не скисшее — и глазел по сторонам. Жерома, как мне сказали, я точно узнаю. Слишком расплывчатое объяснение, но я умел ждать. И наблюдать тоже.       Однако спустя час ожидания, примерно заполночь, о, я все еще проверял неработающие часы, я увидел то, чего совсем не ожидал увидеть. В паб вошел мужчина, ростом под два метра, а с ним под руку — тонкая и белая блондинка.       Я стряхнул пепел, повертел головой, чтобы стряхнуть морок, но нет, — если в пиво мне ничего не подсыпали, я видел это наяву.       Белая блондинка хромала так же, как Марлоу. Ее каблуки, такие же низкие, звенели по паркету, отдавались эхом в ушах и заглушали музыку.       Она была накрашена и одета как шлюха.       Это не могла быть она.       А потом она оперлась руками на трость, такую же, как у Марлоу, поднялась на цыпочки, убрала со щеки своего спутника копну вьющихся черных волос и оставила след от красной помады на его губах.       Я прикрыл лицо кружкой пива. В этом пабе лучше ни на кого не пялиться, но я пялился. Пытался понять, схожу ли я с ума, или нет.       О, я верил в зеркало, переносящее людей в другие миры. Конечно я сходил с ума.       Здесь было слишком темно и слишком накурено, чтобы разглядеть ее поближе, и слишком опасно — чтобы подойти. Я должен был выискивать Жерома, должен был заняться делом, а не пялиться на чужих баб, подкармливая свое больное воображение.       Но я смотрел. Смотрел, как сидя на обитом кожей диванчике, белая блондинка жалась к своему спутнику, смотрел, как он едва ли не раздевал ее взглядом и гладил по бедру.       Руки сжались в кулаки, пиво закончилось. Я заказал еще.       Им принесли напитки. Два виски. Белая блондинка, нет, Марлоу… Прежде чем выпить, она поднесла стакан со льдом к губам, к носу, закрыла глаза и вдохнула. А затем сделала один маленький глоток.       Что за дьявольщина здесь творилась?!       А потом я увидел Жерома. Слухи не врали — я узнал его сразу. Ростом он был мне по грудь, от него пахло дорогим табаком и говорил он со странным тягучим акцентом.       Я сделал глоток пива и шагнул ему навстречу.       В гостевой дом я вернулся часам к трем. Без задатка, зато с полной уверенностью, что документы будут готовы через неделю. На меня и на всякий случай — на Марлоу, если ей решат пришить пособничество мне. Как-никак, а в городе нас тысячу и один раз видели вместе.       Внутри, как и ожидалось, было пусто. Чайник, наполовину наполненный чаем, уже остыл, пакет из булочной был пуст, а кровать Марлоу — незаправлена.       Я прождал ее до самого рассвета.       Часам к шести она вкатилась в комнату. Тут же отбросила трость, каблуки и, не снимая неизменной бесформенной гардины, не обращая на меня внимания, скрылась в уборной.       Секунды через две я услышал, как ее рвало.       Я не знал, что сказать и что вообще я, черт возьми, должен ей говорить. Потому я просто спросил:       — Ева… ты в порядке?..       — Иди к дьяволу, Мэй…       Голос снова оборвался. Ее рвало около получаса, не меньше. Я пытался уговорить пустить меня внутрь, хоть бы принести воды и подержать волосы, но за эти полчаса меня послали к дьяволу и в задницу больше раз, чем многих — за всю жизнь.       Потом я сдался упрашивать. В конце-концов, это не мне вообще нужно. Я сидел на кровати, сцепив руки в замок и просто ждал. Ждал и пил холодный чай. Холодный чай успокаивал и отрезвлял. Нужно было предложить Марлоу холодный чай.       Когда она вышла из уборной, я оцепенел. По оголенным предплечьям рассыпано несколько маленьких круглых ожогов. Видок у нее был в целом тот еще — стертая красная помада, растрепанные волосы и бело-зеленый цвет лица.       Она ничего не сказала мне. Молча достала из декольте смятую бумажку и кинула мне на колени. Губы были поджаты. Она явно целилась мне в лицо.       — Что это?       — Разверни.       — Кок-хилл тридцать восемь… Я повторюсь, что это?.. Это вообще где, черт возьми?!       — Где-то в самой заднице города.       — И что мы там забыли?       — Тернера, — фыркнула она и уселась на край кровати рядом со мной.       Я глубоко вдохнул, сжал руки в кулаки и спросил:       — А как вам удалось достать его адрес?       Марлоу хрипло усмехнулась, откинула голову к потолку.       — Именно так, как ты подумал.