Миллисент. Атака ми-ми-ми

      Армитаж просыпался ночью и встал на полчаса раньше привычного, чтобы покормить Миллисент. К утренней кормёжке малышка уже почти без сопротивления брала шприц и, расправившись с молоком, поползла исследовать кровать. Вернувшись из ванной с вымытой посудой, Хакс едва успел подхватить добравшуюся до края похожую на крысиную тушку. Оставлять её одну явно небезопасно. Понадобятся коробка с высокими бортами, грелка и мягкие тряпки. Но пока он ищет необходимое, кошку как-то нужно обезопасить. Заправив кровать, Армитаж переложил аккуратные стопочки одежды из комода на край кровати и положил на дно полотенце. Едва оказавшись в ящике, Миллисент поползла по полотенцу. Тонюсенькие, почти лысые, длинные слабые лапки были не в состоянии поднять крошечное, но огромное для конечностей, тельце, и её попытки ползти выглядели как гребля на месте по просторам бескрайнего полотенца. Длинный кусок костей, обтянутых кожей, именуемый хвостом, мотылялся из стороны в сторону, в интуитивных попытках помочь сохранить равновесие. Понимая, что самостоятельно греться Миллисент ещё не в состоянии, мужчина накрыл её ещё одним мягким полотенцем, сформировав что-то вроде текстильной пещеры.       Армитаж, убедившись, что котёнок в его отсутствии будет в безопасности, отправился на утренний обход вверенного ему Финализатора. Генерал успешно убедился в отсутствии внештатных ситуаций и происшествий, сохранил на датапад все свежие отчёты и отправился в медблок. Получить у дройда пипетки, чудом завалявшиеся на корабле, запасные шприцы, салфетки и витамины в порошке оказалось даже проще, чем ожидалось. В хозотделе Хакс благополучно выписал себе двеннадцатилитровый контейнер, десяток полотенец, пару бутылей и двойной норматив бумажных полотенец.       В десять часов генерал уже вернулся в свою каюту, но вопреки обыкновению завернул не в кабинет, а в спальню. Оставленная в ящике Миллисент успела не только проголодаться, но и заметить, что её бросили одну, и теперь отчаянно пищала, зовя маму–кошку. Взявшему на ручки папе–Хаксу Миллисент была рада не меньше. По звукам можно было бы решить, что Хакс подобрал не котёнка, а цыплёнка или давно не смазанную дверь. Слегка морщась от издаваемого подопечной скрипа, мужчина убедился, что котёнок не успел замёрзнуть, и принялся готовить смесь. Кормление казалось всё таким же долгим и мучительным, но до странного привычным, словно Армитаж всю жизнь занимался вскармливанием обречённых на смерть котят, а не военным ремеслом. Кормить с пипеткой, натянутой на шприц, оказалось проще, но Миллисент всё равно иногда давилась, почти красный ротик был весь измазан молоком, равно как и пальцы самого Хакса. Стоило молоку закончиться, Армитаж вытер тёплой влажной салфеткой мордочку и принялся массажировать животик и к собственному удивлению не испытал особой брезгливости, когда кишечник Миллисент выпустил в жидком виде вчерашнее питание. Он лишь, продолжая массаж, дождался, когда материал кончится, и тщательно вычистил короткую шёрстку.       Наконец Миллисент была накормлена, намассажирована, помещена в контейнер с полотенцами и полными горячей воды бутылями и оставлена в спальне, а сам Хакс вернулся в кабинет, где принялся изучать отчёты. Однако спустя четверть часа он признался сам себе, что постоянно возвращается мыслями к котёнку, переживает, как бы чего не случилось. Ругая себя за излишнюю мнительность, он перенёс ящик на свой рабочий стол, и работа пошла быстрее. А после очередного кормления Армитаж и не заметил, как оставил котёнка на расстеленном на собственных коленях полотенце, неосознанно поглаживая во время чтения документов. Тёплое слегка пушистое тельце успокаивало, моментально гасило злость, когда в отчётах мелькали грубые и не особо ошибки подчинённых или сколь-нибудь значительные успехи Сопротивления.       Малышка слепо тыкалась во всё подряд своей крупной головой с розовыми закрытыми веками и крошечными ушами, похожими на случайно налипший обрезок ткани, передвигалась по коленям Хакса, цепляясь за ткань тонкими крохотными коготками на длинных лапках. Лишённая зрения, она изо всех сил изучала окружающее пространство с помощью осязания и обоняния.       Незаметно Миллисент вписалась и скорректировала распорядок дня Хакса так, словно всегда была его неотъемлемой частью. Он вставал по ночам, чтобы покормить Милли, за два дня переучился спать на боку, свесив в стоящую у кровати коробку руку, к которой Миллисент прижималась с не меньшей охотой, чем к всегда имевшимся тёплым бутылкам, почти с радостью вытирал с шёрстки молоко, мочу и какашки, не раздражался от активного писка и с огромным удовольствием поглаживал извивающееся тельце.       Армитаж был очень удивлён, осознав, что малышка уже не помещается в его кулаке. Она росла так быстро, что поглощённый ежедневными отчётами и планированием операций, он даже не сразу осознал, что небольшие щёлочки, появляющиеся между всегда закрытыми розоватыми веками — первый признак того, что Миллисент начала открывать глазки, что она живёт с ним уже неделю. За это время она подросла, пропорции тела и головы немного сменились, шерсть стала более явственно рыжей, с небольшим разочарованием Хакс отметил, что малышка будет длинношерстной (скоро придётся озаботиться средствами для чистки одежды от шерсти). Она по-прежнему скорее ползала, чем ходила, но делала это всё увереннее и целеустремленнее. Армитаж нередко пускал её поползать по столу или кровати под присмотром.       Стоило Миллисент начать видеть мир, как жизнь Хакса стала ещё насыщеннее. Теперь, увидев, что мир не ограничен коробкой и кроватью кормящего её огромного теплого и ласкового живого существа, она отчаянно пыталась попасть за пределы изведанного, о чем громогласно сообщала Хаксу. В таких случаях он делал перерыв в работе, отключал кондиционер, чтобы нигде не было сквозняка, и выпускал Миллисент поползать по полу. Её сил хватало не на долго, потому очень скоро Армитаж возвращал засыпающую юную первооткрывательницу в теплую коробку и с новыми силами возвращался к работе.       Изменения произошли не только с растущей Миллисент, но и Хаксом, пусть заметили это лишь капитан Фазма и, чуть позже, другие ближайшие подчинённые. На украшенном темными кругами лице по-прежнему застыла строгая маска суровости, серьёзности и непоколебимости, но уголки поджатых в тонкую полоску губ впервые за многие годы были приподняты, что становилось особенно заметно, когда генерал отвлекался, обдумывая что-то своё.