Научи меня любить

      Хозяин долго рассматривал сначала царапины на щеке Павушки — глубокие и кровоточащие, потом — наливающийся багровым ожог у Дана за ухом. Тер ладонью подбородок, неразборчиво ругался сквозь зубы и хмурился.       Коленопреклоненные посреди кухни, перед мужчиной, рабы тоже молчали, Павушка — жалобно-картинно всхлипывая и преданно поедая Хозяина глазами, Дан — просто молча-подавленно, уставившись в пол. Оба ждали приговора, в соответствии с Хозяйскими симпатиями, и оба не сомневались в том, каким он будет.       Наконец, Хозяин то ли надумал, то ли устал любоваться на парнишек. Откашлявшись в кулак, мужчина холодно спросил, роняя слова, будто камни:       — Павел, когда ты в последний раз ломался?       Никаких Павушек-лапочек в обращении к налажавшему и, похоже, бывшему фавориту. Красивенькая вещь обнаглела и забыла место, возомнила о себе не известно что — хамит обслуге, бухает, портит без зазрения совести хозяйскую ценную собственность. Недопустимое для вещи поведение.       Павушка икнул, моргнул и тоненько заскулил, теперь без всяких рисовок — понял, куда дует ветер, и жутко испугался. Миг, и он, согнувшись в три погибели, уткнулся лбом в ступни гневающегося мужчины, трясясь как в ознобе.       — Господин, — залепетал, — я… Я нечаянно… Я не хотел… Простите…       Истерика шлюхера Хозяина не впечатлила ни на грамм.       — Бог подаст, — зловеще хмыкнул он, небрежно отпинывая красавчика прочь. В «не хотел» и «нечаянно» здравомыслящий содержатель борделя не верил, а питье шлюхами шампанского с утра не одобрял.       — Я думал, у тебя мозги есть, Павел, — Павушка завыл на одной ноте, пытаясь поцеловать Хозяину ноги. — Ошибся. — и, более не обращая на захлебнувшегося отчаянием шлюхера внимания, кивнул замершему с опущенной головой Дану. — Возвращайся к гречке, мальчик, — сказал значительно теплее. — Кота можешь оставить.       Миг, и он, развернувшись на каблуках, покинул кухню, сопровождаемый начальником охраны Петром Юрьичем.       — Павла до завтра в карцер, — донеслось до всех, присутствовавших в этот момент на кухне, распоряжение удаляющегося четким шагом мужчины. — На «голую» воду. Дан — работать.       В воцарившейся потрясенной тишине некоторое время слышались только подвывания смачно низвергнувшегося из фаворитов Павушки и звук капающей — не закрыли плотно кран в мойке — воды.       Затянувшуюся, гнетущую тишину нарушил повар — в голос выматерился.       — Ну, дела, — добавил, отругавшись. — Данька, ты, кажись, лотерейный билетик вытащил… Не упусти фортуну!       Повару всегда нравился Дан — сдержанностью, удобным, уступчивым характером, исполнительностью и упорным отказом участвовать в разнообразных внутрибордельных интригах, ради Дана он, положа руку на сердце, и не погнал с кухни приблудившихся котов. Слова против не вякнул Хозяину, когда те появились. Не мешают, чистоплотные, по столам не лазают, ловят мышей, едят немного, а мальчишке — свет в тоннеле. С котами бедняжка — немножко оживает…       Не соображающий, продолжающий ждать хозяйских кар Дан робко поднял землисто-бледное лицо, сцепился с поваром взглядом и очень неуверенно покивал, но вставать не спешил.       Пронесло, о Господи, буря миновала. Невероятно… Чудо свершилось… Не то чтобы юноша, не сидящий на дури, боялся наказаний, хуже, чем добровольно надетые им черные браслеты, быть не могло, но…       Когда справедливость восторжествовала — приятно, а сохранить Кышу с Дымом — вообще счастье.

***

      Последующие трое суток Дана никто не тревожил — юноша, под приглядом повара, работал на кухне, с молчаливого одобрения мужчины подтаскивал из кастрюль вкусные кусочки и наслаждался покоем и обществом котов. Не вызывал наверх, в кабинет, Хозяин, не дергали другие рабы и прислуга — словно все вообще забыли о его существовании.       Увы — не забыли. Едва спина Дана поджила, вспомнили. Приказ готовиться обслуживать клиентов принес после очередного обеда Павушка — просочился на кухню и, потупившись скромником, сообщил с порога Дану не без злорадства: «кончился твой отпуск, уёбище! Загоняй в жопу пробку!»       Дан лишь равнодушно кивнул, подтверждая «слышал, спасибо» и продолжил намывать тарелки.       «Полигон» так «полигон», привычно, знакомо. Вещи с хозяевами не спорят и их желания никого не касаются.       Двумя часами позже юноша, не менее равнодушно, приводил в порядок запущенное напрочь за неделю тело. Растительность полагалось везде сбрить нагладко, принять душ и кожу после бритья натереть смягчающим кремом, чтобы была шелковой на ощупь.       Внутренние водные процедуры, опять же — то бишь клизма. Растяжка со смазкой и пробка в анус. После — почистить зубы, и тщательно причесаться. Нанести на лицо некое количество косметики — освежить цвет и выделить глаза. Потом влезть в шлюшачий прикид — коротенькие черные шортики и сетчатую прозрачную маечку, и сунуть ноги в высокие, черные же, сапоги.       И последнее — застегнуть на запястьях черные широкие, прячущие шрамы напульсники. Незачем пугать клиентов подобным уродством.       Наблюдающего за сборами Баёва юноша не заметил ни в душе, ни в комнате — дракон не хотел, чтобы его заметили и прятался весьма умело. Но, даже если бы он не прятался, погруженный в себя Дан его все равно бы не заметил. Он почти полностью отрешился от мира, ослеп и оглох. Вещи не чувствуют и не страдают. Они — выполняют, пока не иссяк заряд во вставленных владельцем батарейках.

***

      На «полигон» Баёв спускаться за Даном не решился и остался ждать в комнате — любой наглости есть пределы, да и видеть унижение своего эльфенка был не в силах — ведь ни помочь, ни помешать он бы не сумел ничем. Кидаться на клиентов с выпущенными когтями, отбивать мальчика от посягательств? Безумие. Выставят из «заведения» навсегда, а то и пришибут, как бешеного.       «Не вижу — значит не существует», — сказал себе свихивающийся от ревности дракон, запрыгивая на кровать, где подушка, и сворачиваясь в клубочек.       Женя и Энди ушли вместе с Даном, свет выключили. Царящие вокруг темнота и тишина действовали успокаивающе, и вдоволь нанервничавшийся дракон не заметил, как провалился в сон.       Разбудил его, естественно, вернувшийся Дан, около двух часов ночи — отработавший смену раб насквозь провонял сигаретным дымом, похотью и безграничной усталостью. Чьи руки ласкали его и тискали, чьи целовали губы, кого он принимал в себя, стонал ли в процессе соитий и достиг ли хоть раз пика наслаждения, отдаваясь купившим его поразвлечься незнакомцам? Неважно. Главное — целый и, вроде, нигде не побитый — кровью не пахло.       Юноша включил ночник, заливший комнату тусклым светом, не заморачиваясь душем, стянул с себя шлюшачьи, ненавистные Баёву шмотки, закинул их комом в угол, прилег рядом с Баёвом, уткнулся носом в теплый кошачий бок и безнадежно вздохнул. Искал, замаранный, единственного доступного сейчас утешения.       В широко распахнутых сухих глазах эльфенка клубился мрак. Лучше бы бедный сейчас плакал, чем молчал. Живой — и словно не живой. На кухне, моющий посуду и гладящий котов, он был пусть и чуть-чуть, но другим — двигался свободнее, иногда едва заметно улыбался.       «Я обязательно найду способ уничтожить заклятие матушки, — мысленно шептал Баёв, языком слизывая со щек Дана, за неимением слез, прикосновения посторонних мужчин, — заберу тебя отсюда, малыш, и унесу далеко-далеко — домой, к цветам, бабочкам, к солнцу. Там ты будешь в безопасности, и никто больше не будет тебя ни к чему принуждать. Только, пожалуйста, дождись, не убивай себя, не догорай».       Не умевший читать мыслей Дан зевал и вяло чесал кота за ухом. Задремывал, согреваясь искренней, пока не осознанной даже самим Баёвом любовью.