Sometimes Heroes Fall

Кара чувствует себя такой беспомощной. Ей продолжают вкалывать лекарства, давать таблетки и несколько раз за день она лежит под солнечными батареями. Все, что поняла за это время девушка, — ничего не помогает. Ни в чем из того, что они делают, просто нет смысла. Она уже давно переступила внутреннее отрицание того, что произошло. Но вот последствия просто в голове не укладывались. Поэтому Кара злится. Она злится на всех вокруг, потому что они обращаются с ней, как с ребенком. Ей ничего толком не говорят, с ней пытаются быть осторожными, и каждый то и дело старается помочь. Но спрашивает ли кто-нибудь о том, нужно ли ей это внимание, взгляды, наполненные сочувствием и бликами надежды? Кара злится на себя. В сознании просто нет такой кнопки, нажав на которую, можно спокойно принять все, что случилось. Поэтому все, что остается, медленно плыть по волнам ненависти, которые с каждым мгновением обрушиваются на нее. Ей на секунду кажется, что в этой ядом пропитанной воде можно утонуть. Кару сейчас многое злит и раздражает, но внутри сердце горит в яростном пламени лишь от одной истины — она не может встать с этой чертовой койки и просто пройтись. А еще её злит то, что ей не позволяют даже попробовать. И вот, очередная ее попытка встать заканчивается тем, что Алекс подбегает и укладывает ее обратно. Кара начинает хохотать, хотя смех кажется вымученным, надрывающимся. В тех звуках, что она издает столько горечи, перемешанной с безумием, что Алекс хмурится и внимательно смотрит на сестру, не понимая, что именно она должна сейчас сделать, потому что то, как ведет себя Кара — пугает ее. Алекс делает от койки шаг, но взгляда не отводит, видя, как губы сестры растягиваются в кривой усмешке. — Забавно, — начинает Кара, прикрывая глаза и откидывая голову на подушку. — Можешь себе представить, что я — это она. Супергерл, герой, человек, который спас столько жизней. Я — та, что заходила в горящие дома, обезвреживала бомбы, сражалась с пришельцами, выдерживала разряд молний… И где я сейчас? — голос Кары опускается до шепота. — Лежу в этой чертовой кровати и не могу даже встать. Абсурд, а не супергерой, — Кара уже не смеется, но губы все еще изогнуты в улыбке. — Кара… — Уйди, — шепчет она, закрывая глаза. — Я… — Я сказала, уйди! — кричит Кара. Она резко открывает глаза, и во взгляде ее читается столько ненависти, что Алекс на секунду кажется, будто это и не ее сестра. По-правде говоря с тех пор, как все это началось, Алекс не может отделаться от мысли, что не узнает Кару. Кажется, что весь тот свет, что был в ней, просто погас, как перегоревшая свеча. Алекс видела Кару в моменты, когда той было больно. Она была рядом, когда тринадцатилетняя девочка, планета и народ которой были уничтожены, пыталась научиться жить в чужом месте. Она видела боль Кары, когда та узнала правду о матери, о тете. Было столько всего, но несмотря на всю ту боль, что испытала Кара, она никогда не теряла надежды и излучала свет даже в самые темные времена. Сейчас же все было иначе. Человеческая боль, физическая, спутанная с психологической утратой, а она потеряла часть себя, не дают возможности сделать вдох полной грудью. Каждый выдох сопровождается дрожью. И никакие солнечные батареи, никакие внимательные и сопереживающие взгляды, никто и ничто не может укротить это поселившееся внутри волнение. Каре страшно. Она открывает глаза и смотрит на закрытую дверь. Алекс ушла. Она сама ее выгнала. В груди сердце бьется так быстро, что Каре кажется, с каждым ударом она вся содрогается. Она трет глаза пальцами, стараясь убрать влагу. Ей не нужны эти слезы, она не хочет плакать. Кара зажимает ладонью рот, другой прикрывает глаза, понимая, что организм не слушается даже самых малых желаний. Ей приходится подчиниться. Выбора не дано. По щекам катятся слезы. Губы дрожат, руки так сильно трясутся, пальцы сжимают края одеяла и натягивают ближе, ко рту. И Каре хочется не просто плакать. Душа требует эмоциональной разрядки, сердце бешено стучит в груди, а Кара лишь сильнее прижимает одеяло ко рту, держит обеими руками. Крик тонет в одеяле на синтепоне. Смешно и нелепо. Кара откидывает голову на подушку, глаза и рот открыты. Пальцы все еще сжимают края одеяла. Она смотрит на белый потолок и яркие лампы, в глазах мерцают серебряные нити. Кара втягивает носом воздух. — Кара, все в порядке? — скрип двери повествует о госте. Каре не нужно поворачивать голову, чтобы удостовериться в личности посетителя. Мон-Эл садится на стул у кровати. Он смотрит на нее, видя сжатые пальцы, покрасневшие от слез глаза, мокрые дорожки на щеках. Он не может коснуться ее руки, поэтому осторожно опускает руку на ее ноги. — Ты же знаешь, все будет хорошо, — говорит Мон-Эл, добрая улыбка касается его губ. — Ты сильная, и ты нужна этому миру, и как Супергерл, и как Кара Денверс. Ты научила меня не сдаваться, так что теперь я, мы все, о тебе позаботимся. И все будет как прежде. Ты же знаешь это, Кара… Каре хочется закричать. Внутренний вой уже давно заглушил его тираду о бесконечности и надежде. Это как сладкая пилюля, эффект от которой — более медленная смерть. Потому что Кара ничего не знает. В голове сейчас место лишь для одной истины — она всех подвела, ее уничтожили, она — ничто, и ничего в этой гребаной вселенной не сможет воскресить ее надежду. Потому что прежняя Кара Денверс мертва. — Замолчи, — ее голос, словно сталь, режет воздух. — Что? — Мон-Эл ошарашено смотрит в потемневшие глаза. — Хватит с меня всего этого, — выдыхает Кара, и, опираясь на локти, садится, отклоняясь на спинку кровати. От смены положения голова немного кружится, и она на секунду прикрывает глаза, чтобы собраться. Мон-Эл смотрит на нее с таким удивлением и шоком, что Каре даже немного жаль его. Только вот это чувство развеивается, когда он, приподнимаясь, хочет натянуть на нее одеяло, а взгляд, еще секунду назад выражающий шок, сменяется на сочувствие и жалость. — Не надо, — голос Кары звенит в тишине палаты. Она пристально смотрит на Мон-Эла, который отступает на шаг и вот-вот собирается что-то сказать, это видно по его микровыражениям на лице, его приподнятым бровям, чуть приоткрытому рту. Каре же бросается в глаза лишь взгляд, полный сочувствия, сожаления, беспомощности. Это хуже слов. — Хватит, — она говорит ровно и спокойно, хотя внутри все буквально кипит от ярости. И даже в эту секунду Кара точно не уверена, злится она на что-то конкретное, или же просто на все, что происходит. Она делает глубокий вдох, чтобы продолжить, — я хочу домой. Мон-Эл несколько секунд пристально вглядывается в лицо Кары. Ему хочется сказать что-то еще, но Кара ясно дала понять, что ей это совершенно не нужно, поэтому он лишь кивает и покидает палату.

***

Кэт слышит крик Кары и чувствует, как волна боли накрывает ее, заполняя легкие ядом. Она стоит около палаты, но не смеет открыть дверь. Ей так хочется ворваться туда, обнять Кару и забрать всю ее боль, дать ей знать, что она рядом, что она может понять ее. Кэт так хочется в это верить. Но ноги не слушаются, наливаются свинцом, и Кэт так и стоит с зияющей пустотой внутри и огромным желанием помочь, пока Мон-Эл делает то, на что у нее не хватает ни сил, ни смелости. Она так и стоит около двери, слушает все то, о чем говорит Мон-Эл, он никогда ей особо не нравился, еще со времен его «журналистской» карьеры, но сейчас даже Кэт надеется, что его слова пробудят в Каре ту, кого она сможет узнать. Но от тона Кары хочется провалиться сквозь землю, кажется, даже в аду сейчас не так холодно. Кэт чувствует, как немеют пальцы, и она инстинктивно сжимает руки в кулаки, вместе с тем ощущая, будто кто-то преграждает ей путь, и кислород прекращает заполнять легкие. Кэт слышит каждое слово Кары. Она сдалась. Звон поражения разносится в последней просьбе, когда в палате наступает такая тишина, от которой у Кэт почему-то звенит в ушах. Её солнечный ангел потерял надежду. — Супергерл потеряла свой плащ. Кэт обхватывает себя руками и быстро шагает по коридорам, пока не находит место, где никого нет, один закуток по пути в лабораторию. Даже этого предостаточно. Она прислоняется лбом к прохладной стене, закрывает глаза и старается выровнять дыхание. Мысль бьет словно ток. «Нужно что-то делать». Все то время, что Кэт провела здесь, она не контактировала с Карой. Ей хотелось, так сильно хотелось сделать что-нибудь, чтобы унять боль Денверс, но вместо этого она продолжала давить себе на горло и пропускала вперед всех, кого Кара считала близкими. Вот только никто из них так и не помог ей. И Кэт злилась. Она стояла в стороне, смотря на все процедуры, на исследования, на эти чертовы солнечные батареи, от которых у нее весь следующий день болели глаза. Но она смотрела. Стоя в тени, Кэт видела, через что проходит Кара каждый день после случившегося, она слышала ее плач, просьбы, слышала, как иногда ночью Кара пыталась пересилить себя, отказывалась от обезболивающих, просто отодвигала кнопку с лекарством. В такой же ночной тьме Кэт сидела у двери палаты, прислушиваясь к всхлипам, и заходила только тогда, когда они умолкали. Кара засыпала со слезами на глазах, Кэт же нажимала злосчастную кнопку. «Хватит». Кэт делает глубокий вдох. Больше она не будет стоять в стороне.

***

Кэт раздражают эти звуки. Не то чтобы она не любила речь людей, но вот этих людей она уже вдоволь наслушалась. — Кара должна быть под пристальным наблюдением врачей, — кажется, в сотый раз повторяет Алекс, отчего Джон тяжело вздыхает, уже зная, что скажет сейчас Мон-Эл. — Если она пробудет еще хотя бы сутки в этом аду, то как только к ней вернуться силы, она испепелит нас одним своим своим взглядом, вот точно, — говорит Мон-Эл. Алекс сжимает кулаки. — Только подумай, кто будет присматривать за ней? Как она будет жить? Здесь, с нами, она в безопасности, — поддерживает ее Джон, Алекс вскидывает руки и хлопает пару раз. — Хоть одна здравая мысль за последний час! — Кара все понимает, она знает, что так для нее лучше… — начинает очередную речь Алекс, когда нервы Кэт просто сдают. Струна, натянутая в ней с самого начала этого спора, рвется, выпуская львицу наружу. — Нет, Кара точно этого не поймет, — ее голос звучит строго и уверенно, и все взгляды моментально обращаются к ней, ведь до этого она ни слова не сказала или хоть как-то поддержала чью-либо сторону. От огня в глазах Кэт, кажется, даже Джон интуитивно делает шаг назад, а Уинн вдруг начинает что-то листать на планшете, но делает он это так слишком увлеченно и нарочито, что Кэт закатывает глаза, а затем, сделав глубокий вдох, продолжает, — Кара не поймет вас. Да, она знает, что вы ее любите, что вы делаете это все для нее, но, Боже, даже меня уже бесит один ваш вид и эти траурные выражения лиц. Господи, а эти взгляды, вы будто смотрите на подбитого птенца, жизнь которого давно закончилась. Но вы не поступите так с Карой. Я не позволю, — Кэт замолкает лишь на минуту, удивление на лицах всех собравшихся заставляет ее продолжить, — вы любите ее, я не утверждаю обратного. Но ваша любовь слепа. Вы не замечаете сути, вы даже не видите, как она отказывается от обезболивающих на ночь, а потом полночи пытается уснуть… — голос Кэт срывается на шепот. Алекс хочет сдержать слезы, Мон-Эл трет виски, и даже Уинн замирает прямо над планшетом. — Она не могла… — говорит Алекс, но горькая усмешка Кэт заставляет ее замолчать. — Вы посадили ее в клетку и думаете, вам все сойдет? — Кэт устала злиться, они не заслуживают этого. И Кара не заслуживает. Кэт смахивает слезу со щеки, на минуту отворачивается, прокручивая внутри то, что так и рвется наружу. Она обещала себе защитить ее. И она сделает это, пусть даже оберегать ее придется от родных людей. Кэт поворачивается, на лице не остается ни тени сомнения. — Кара поедет со мной, — говорит она и ощущает волну вибрации, которая исходит от нее в это мгновение. И все остальные уже открывают рты, чтобы начать возражать, но Кэт продолжает, словно не замечает шокированных взглядов в ее сторону. — Вы любите ее и желаете ей лучшего, но на данном этапе все, что вы можете ей предложить — жалость и сочувствие, которые ей не нужны. Ей нужно сильное плечо рядом, тот, на кого она сможет опереться. Вы хотите запереть ее в клетке, словно какое-то вымирающее создание, ставить эксперименты, давать лекарства. Но ей нужна свобода. И время. Солнце, конечно, тоже, в моем домике на берегу моря его, кстати, предостаточно, — Кэт обводит всех взглядом, стараясь вложить в него все упорство, силу, энергию, другого выхода нет, она это точно знает, — Кара получит все, что ей необходимо, вы можете в любое время приехать, но здесь я ее не оставлю. — Кэт, ты же понимаешь, что… — пытается вставить слово Алекс, но Кэт лишь взмахивает рукой. — Я понимаю больше, чем ты думаешь, Алекс, — отчеканивает Грант так быстро, что Алекс даже хочется ударить ее по лицу. За все то, что Кэт сказала, за все то, что она сама упустила. Алекс обводит всех взглядом, пытаясь понять, видит ли кто-то еще эти изменения в Каре так, как видит их Кэт. Алекс все еще отрицала случившееся, все еще надеялась. Хотя, возможно, нужно смотреть правде в глаза. У истины много обличий, но в опустившем взгляде Уинне, смотрящем в пол Мон-Эле и так и оставшемся стоять на месте Джоне, Алекс осознает то, что говорит Кэт. Сердце сжимается от одной мысли обо всем этом. Но Алекс сильная, повторяет она про себя, хотя обращаться к себе в третьем лице довольно странно. Она делает глубокий вдох — Тебе придется поговорить с ней, Кэт, — выдыхает Алекс и, кажется, напряжение в комнате распадается на атомы. Наконец-то.

***

Каре не нужно иметь сверхспособности, чтобы сказать, что что-то происходит. Несколько врачей-то и дело ходят вокруг нее, берут анализы, проверяют приборы, и все бы ничего, если бы это так не раздражало. Кара сжимает кулаки, и уже собирается спросить, какого черта они снова придумали, когда дверь в палату открывается, и она так и остается сидеть с открытым ртом. Если бы она все еще умела летать, то предпочла бы лететь именно в ее сторону. С ней всегда было спокойно и безопасно. Кара вздрагивает. Кэт стоит в дверном проеме. Кара замечает, что на ней темно-синий костюм с приталенным пиджаком, белая рубашка торчит из-под воротника, верхняя пуговица расстегнута. Кара впервые ловит себя на мысли о собственном внешнем виде, хотя тут же отметает ее, и пристально всматривается в знакомые черты лица. Это должно быть там. Кэт делает несколько шагов к койке и, бросив косой взгляд на стул, встает позади него, касаясь спинки пальцами. Кара так и не находит этого. Сочувствия. Жалости. Сострадания. Всех тех эмоций, которые так сильно заставляют ее злиться. — Ты поедешь со мной, — неожиданно говорит Кэт, и у Кары в ту же секунду возникает столько вопросов, что они вытесняют любые мысли о неугодных эмоциях. Она внимательно смотрит на Кэт, в ее глубокие зеленые глаза, которые ей кажутся, наполнены хвоей сосны, тем древом, что дарит спокойствие. Она — как символ бессмертия и жизненный силы в этой промерзлой палате, словно в чаще. Единственная, кто сохраняет силу. Кара больше не хочет ничего знать. Злость отступает на второй план. Она лишь кивает, погружаясь в пучину зеленых глаз.