Sometimes Heroes Fall

Кара чувствует, будто мир, сотканный из миллионов нитей, распадается на части. Она больше не видит себя сильной и храброй, она вообще потеряла себя из вида, если так можно сказать. Это не жизнь, а существование. И Кара, словно разломанная ветвь, плывет по этому ручью под названием выживание, хотя сама давным-давно уже потеряла свою опору. Ей теперь все чаще снится Рейн, которая раз за разом отнимает ее надежду. И нет, она не ранит ее, ей даже больше не снится падение или собственное поражение, она просто разговаривает с ней. Во сне Рейн насмехается и злобно смеется, а Каре кажется, что горло сдавливают чьи-то руки, лишают сил и возможности что-то ответить, противостоять. Поэтому она все чаще просыпается в холодном поту, и пальцы неосознанно щупают горло, будто хотят снять невидимый захват. Едва ли получается. Это ее злит. Беспомощность и страх перед выдуманной угрозой. В такие моменты Кара так сильно зажмуривается, а потом начинает бить себя по груди, чтобы прийти в чувства и выбить эту дурь из головы. И только руки Кэт могут остановить ее, задержать и заставить прекратить, потому что больше рядом никого нет. Кэт теперь все чаще ночует в комнате Кары. Она старается делать вид, что все хорошо, но на самом деле каждая ночь — пытка. Кэт заставляет себя не спать и прислушивается к дыханию Кары. И, едва оно сбивается, становится неровным, Кэт сразу же знает, что скоро она проснется, а вместе с ней и ее собственная беспомощность, которая буквально грызет ее изнутри. Ее маленький демон, обладающий невероятной силой. Кэт бы так хотелось, чтобы ее слова вернули ей ее солнечную Кару, но тот взгляд, пустой, безжизненный, с которым она теперь смотрит даже на нее в ночи, — это хуже всего, что Кэт когда-либо могла себе вообразить. Но если ночью этот взгляд можно скрыть во тьме, то с первыми лучами солнца, пробивающимися из-за занавесок, это падение никто не в силах остановить. С каждым днем Кэт все сложнее заставить ее встать и что-то сделать. Если еще неделю назад она сама искала себе занятие, читала, загорала на солнце, то теперь подъем и душ — уже достижение. Каре кажется, что все ее усилия бесполезны и не имеют веса, а значит, ей больше незачем так сильно стараться. И Каре жаль, что Кэт приходится наблюдать за всем этим. «Жалкая-жалкая Кара». Кара медленно садится в кресло, но так и не двигается с места. Аппетит теперь такой же редкий гость, как и хорошее настроение. И она просто не видит смысла в том, чтобы ехать в столовую, сидеть за одним столом с Кэт и притворяться, что все хорошо. Ведь это совсем не так. И они обе прекрасно об этом знают. Но Кара слышит, как Кэт зовет ее и говорит, что завтрак ждет на столе. И Каре не остается ничего, кроме как направиться в столовую и подчиниться тому вранью, которое они обе так старательно придумывали. Кэт пьет кофе, молча наблюдая за тем, как Кара уже минут десять держит в руке вилку с кусочком вафли. Она так и не съела ничего, только буравит взглядом шоколадный сироп на тарелке, хотя, кажется, смотрит будто в пустоту. Кэт так часто теперь видит этот взгляд, уже целую неделю с того инцидента в супермаркете, но до этого она всегда старалась храбриться, пыталась найти в этой девушке, становившейся тенью, свою Кару, веселую, забавную, ту, кого она так любила. Но с каждым днем Кэт начинала все больше осознавать и замечать перемены в ней, то, как чернота обволакивала ее золотую девочку и забирала ее сияние. И Кэт чувствует себя такой беспомощной. Впервые после всего случившегося Кэт не знает, что делать. — Кара, — ее голос кажется слишком тихим, но Кэт спрашивает то, что не дает ей покоя, — что не так? Глупо бы спрашивать, все ли хорошо, потому что ответ слишком очевиден: по тому, как Кара вздыхает, по тому, как сильно ее пальцы сжимают подлокотники, по тому, с каким тяжелым взглядом она вдруг смотрит на Кэт. «Вся моя жизнь». Будто говорят ее глаза, и Кэт буквально ощущает этот груз на своих плечах. Но Кара молчит. С губ не слетает ни слова. Она лишь медленно разворачивает кресло и отправляется в свою комнату. Она так устала от всей этой жизни, которую и язык не поворачивался назвать таковой. Кара впервые за все время закрывает в свою комнату дверь. Она не слышит, как Кэт дрожащими руками убирает нетронутый завтрак, моет посуду и еще несколько минут стоит у раковины, позволяя воде бежать по пальцам. Слезы катятся по щекам, и Кэт рада, что вода заглушает ее тихий плач. Потому что просто невозможно смотреть на то, как разрушает себя ее Кара. И неспособность помочь — еще сильнее рвет душу. Кэт впервые не знает, что делать. Она многое говорит себе в уме, ссылается на свой статус и на то, что слова — ее главное оружие, и что она должна, обязана знать, что сделать и что сказать. Но потом в сознании возникает безжизненный взгляд, с которым теперь Кара смотрит на нее, и это лишает ее и речи, и способности мыслить здраво. Кэт вдруг смотрит на закрытую дверь, выключает воду и вытирает полотенцем слезы. Она знает, что глаза, наверняка, все еще красные, но желание хоть что-нибудь сделать, попытаться — единственное, что толкает ее к двери. — Кара, — она хочет, чтобы голос звучал обычно, даже старается улыбнуться, но выходит натянуто и фальшиво, и Кэт даже рада, что Кара сидит к ней спиной и смотрит в окно, — мы идем на прогулку. Кара оборачивается, Кэт лишь на секунду замечает на ее лице удивление, и даже сама чуть щурится, чтобы понять, обращено оно к ней, ее словам или к неверию в ее намерения. — Нет, — неожиданно отвечает она. Кэт не отводит взгляда, но в голубых глазах не видит ни противостояния, ни вызова, ничего, что бы заставляло ее так сказать. Лишь бескрайняя пустота, затягивающая и пугающая, так что Кэт инстинктивно делает шаг назад. Это не остается незамеченным. И Кара отворачивается. Она вновь смотрит в окно, но не видит того, как солнце играет с рябью и лучами гладит песок. Она думает о Рао и о том, что ничего не вышло, и ничего не приносит радость. Так зачем погружать в эту пучину и Кэт? Кара только поэтому отталкивает ее. Пустота, словно зыбучие пески, затягивает ее все глубже и перекрывает кислород. Постоянная усталость, отсутствие аппетита, страхи, скребущие душу, — все превращает ее в свое жалкое подобие, и Кара знает, позволь она Кэт остаться, она затянет ее с собой. Выхода нет. Отдаление — единственное спасение. Но Кэт не видит того, что чувствует Кара, поэтому подходит к ней сзади и, взяв за ручки, тянет кресло на себя. Она не хочет и не может позволить ей закрыться еще сильнее, только не после того, через что им уже удалось пройти. Она нужна ей. И эти чувства взаимны, и Кэт, тяжело выдыхая, разворачивает Кару к себе и, опустившись на колени перед ней, заглядывает в мрачные глаза. — Не закрывайся от меня, Кара, — ее слова похожи на мольбу, и Каре так больно их слышать и не показывать вида. Пожалуй, Кэт — единственная, кто еще вызывает в ней эмоции, но боязнь потерять и ее слишком велика. Так что Кара делает то, о чем жалеет всю следующую ночь. Она отталкивает Кэт, не позволяет ей дотронуться до себя, выставляя руки в защитном жесте. «Глупая, я защищаю не себя, а тебя». Сознание разрывается на части. А боль от взгляда Кэт, потерянного и непонимающего, царапает душу и оставляет кровоточащие раны. Она не понимает ее, знает Кара, но слова остаются в груди. Она и сама себя порой не понимает. Но та апатия, с которой она теперь смотрит на все, что ее окружает, слишком липкая и едкая, и она уже разъела ее душу, так что Кара не хочет, чтобы Кэт к ней даже притрагивалась. Страх, маленький демон, с огромным влиянием, он сидит глубоко внутри и нашептывает свои мысли. Сбежать, оттолкнуть, далеко, навсегда. И у Кары нет ни сил, ни желания ему противостоять. Она лишь подчиняется, а с губ срывается тихий шепот: — Оставь меня. Кэт молча смотрит, как Кара отворачивается от нее, так и оставив ее сидеть на полу. Она не видит, как на зеленых глазах выступают слезы, как Кэт, дрожа всем телом, встает и выходит из ее комнаты, прикрывая за собой дверь. Ее трясет и, когда она доходит до своей комнаты, то почти без чувств падает на кровать и сворачивается в клубок. Ей хочется защититься, отгородиться от того, в кого превратилась ее Кара. Слезы застилают глаза, но Кэт все равно. Внутри боль обжигает, Кэт закрывает ладонью рот, не желая, чтобы Кара ее услышала. «Она не специально». Твердит растерзанное сознание, когда с губ все же срывается всхлип, а плечи начинают содрогаться от подступивших к горлу рыданий. Кэт обнимает свои колени, сильнее, крепче, словно так сможет заглушить любой звук. Она не помнит, как отключается от избытка чувств.

***

Последующие дни Кэт все чаще замечает, что Каре становится все хуже. Она почти не ест и не спит, и Кэт даже не может заставить ее встать с постели и выехать на веранду. Кэт кажется, она и сама забывает понемногу, как выглядит солнце и как его лучи ласкают кожу. Потому что все, что ее волнует — Кара. Потому что все, о чем она думает — Кара. Потому что единственная мысль, с которой она отключается ночью — Кара. Кэт не знает, в какой раз она уже стоит у ее постели и ждет. Она ждет, когда Кара встанет, ждет, когда, наконец, заговорит с ней, ждет, когда просто обратит на нее внимание. Потому что все, что ей нужно — Кара. Но вместо всего этого Кэт встречает лишь пустоту, и ей начинает казаться, что она в вакууме, сжимающемся пространстве, которое постепенно душит ее. — Так не может продолжаться, — заявляет она, потому что нет никаких сил, она устала и измучена, она и сама уже не помнит, когда последний раз была на улице или что ела на обед. И ела ли вообще? Кэт кажется, посмотрись она сейчас в зеркало, не узнает собственного отражения. Она накрывает руку Кары своей и, едва та хочет отодвинуться, не дает ей и шанса, сжимая пальцы. — Так нельзя, это не ты, Кара, — говорит Грант, пальцы смыкаются все сильнее, — ты должна бороться за себя. Слышишь? Она еще много чего говорит, напоминает об Алекс, о жизни Супергерл, о стремлении что-то изменить в мире. Ей кажется словами она сможет достучаться, вернуть ту прежнюю Кару, увидеть любимые глаза, в которых не будет всепожирающей пустоты. Но Кара не хочет слушать. Она так устала, что в голове уже даже нет мыслей ни о Кэт, ни о ком-то другом. Она даже руку не старается вырвать из хватки, потому что, какой в этом смысл? В ее жизни больше нет солнца, ощущения полета и воздуха, ласкающего кожу теплым ветром. Остался лишь камень в душе, который не дает встать на ноги, и Кэт, которая сейчас кажется Каре веревкой, привязывающей ее к кровати. И самое страшное — Каре нравится и камень, и веревка. И Кара не слышит, как Кэт, вытирая слезы, выходит из комнаты. В тот вечер она впервые за долгое время звонит Алекс, и они долго разговаривают и обсуждают все, что происходит. Алекс уверена, что Каре нужно время. А Кэт так хочется и себе этой уверенности. Так что после разговора остается какое-то двоякое чувство незавершенности.

***

Кэт теперь все реже ночует у Кары. Хотя Кэт вообще плохо понимает, спит ли она вообще, потому что ей кажется, что большую часть ночи она лишь прислушивается к звукам из соседней комнаты. Тишина является музыкой, она убаюкивает, и Кэт то и дело закрывает тяжелые веки и открывает их вновь. Нужно позаботиться о Каре. Единственная стоящая мысль в сонном сознании. Кэт просыпается, резко садится на кровати, когда вдруг слышит скрежет откуда-то с кухни. И в первые секунды ей кажется, что звук ей только приснился, но в ночной тишине, прерываемой лишь сильными порывами ветра за окнами, он повторяется с новой силой, заставляя Кэт откинуть одеяло и встать с кровати. Кэт подходит к двери, всем телом чувствуя, как сильно и быстро стучит собственное сердце. И она не знает, откуда берется этот страх, тайный, тягучий и такой липкий, что хочется вытереть руки. Кэт сглатывает, толкает дверь и уже хочет включить свет в проходе, как замечает силуэт на кухне. «Кара». Луна играет с очертаниями и тенями, которые отбрасывает кресло. Кара сидит прямо за столом, спиной к Кэт, так что даже не замечает, как та подходит к ней. Ее плечи немного опущены, волосы падают на лицо, так что не видно темных глаз. Перед ней лежит несколько столовых приборов. Тонкие пальцы едва касаются острия ножа. У Кэт комок встает в горле, ноги наполняются свинцом, а сердце наливается кровью. Она не слышит и не видит ничего вокруг. Лишь эти изящные пальцы у ножа. Внутри все начинает закипать, сердце буквально ошпаривает кипятком, и волна агонии заполняет все тело. Слишком много чувств, слишком мало сна, слишком сильная любовь, удушающая и уничтожающая ее изнутри — всего слишком много, что под весом чувств и эмоций Кэт совсем не ощущает боли, когда ее колени ударяются о пол. Руки, трясущиеся, хватаются за тонкие запястья Кары, она буквально виснет на них, не в силах отпустить и не желая потерять. — Никогда, — ее голос тише шепота, — никогда, слышишь? Никогда не смей оставить меня. И она еще долго плачет, сидя прямо перед Карой и держа ее руки в своих. Она то сжимает, то разжимает пальцы, слезы, не останавливаясь, бегут по щекам, но Кэт даже не думает их смахнуть. Она боится, страх навсегда потерять ее поселяется так глубоко внутри, что Кэт все равно на собственные слезы, на то, как губы дрожат, а сердце бешено колотится и бьется в болезненной конвульсии. Главное — она рядом с ней. Она не позволит ей. Кара внезапно вытягивает руку из хватки и опускает на голову Кэт, легонько поглаживая и путая пальцы в волосах. Ее движения почти невесомы, но Кэт так отчаянно прижимается к ее коленям, обхватывает их руками, кладет голову на ноги, чувствуя, как слезы с новой силой катятся по щекам. Кара гладит ее по голове, ощущая, как дрожь проникает от кончиков пальцев в самое сердце. И, о, Рао, как же ей хочется умереть прямо в этот момент. Но Кэт, ее сильная и храбрая Кэт, буквально распадается перед ней. Так что Кара, продолжая гладить ее по голове, вдруг начинает что-то напевать. Она не знает слов, и, кажется, язык больше похож на криптонский. Но, кажется, только это сейчас немного успокаивает их.